Королева не любившая розы - Ева Арк Страница 166

На Гастона делали ставку Мазарини и Шавиньи, опасавшиеся чрезмерного возвышения Нуайе. По словам Таллемана де Рео, король не открывал без него заседания Совета:

— Нет-нет, подождём старичка (тому было 54 года).

Нуайе, снискавший расположение короля тем, что научил его делать оконные рамы, со своей стороны, опирался на канцлера Сегье и отца Сирмона.

После прощения Месье началось возвращение изгнанников, а также освобождение узников Бастилии. 19 января оттуда вышли Бассомпьер, который за время заключения написал мемуары, и Витри.

Рассказывают, что Людовик спросил Бассомьера:

— Сколько Вам лет, маршал?

— Пятьдесят, Ваше Величество.

— Странно, я думал, Вам больше.

— Те десять лет, что я не мог служить Вашему Величеству, я не считаю.

На самом деле Бассомьеру исполнилось почти шестьдесят четыре года и он провёл в заточении двенадцать лет. Но, имея деньги, неплохо устроился в Бастилии и даже раздался в талии. Ему вернули прежние должности, но при дворе он чувствовал себя чужим, хотя его куртуазность была по достоинству оценена в окружении Анны Австрийской.

— То, что осталось от маршала, стоит много больше, чем ложный блеск новых придворных, – утверждала госпожа де Мотвиль.

Вместе с тем бережливый Людовик пересмотрел список выплачиваемых пенсий и одни отменил, а другие урезал. Кстати, 20 января он не присутствовал на панихиде по кардиналу в соборе Парижской Богоматери, оставшись в Сен-Жермене.

Он ещё несколько раз ездил охотиться в Версаль, причём 10 февраля пригласил туда на ужин Мазарини. В последующие дни этой неслыханной чести удостоились также Гастон, епископ Меца, маршал Шомберг и ещё шесть вельмож. Но 21 февраля король вернулся в Сен-Жермен и слёг: у него началась та же болезнь, что и в Перпиньяне, – дизентерия с очень высокой температурой.

10 марта Людовику стало лучше, и он даже намеревался, когда окончательно поправится, выехать к армии в Пикардию. Однако улучшение длилось недолго. От кровопускания, рвотного и слабительного короля выворачивало наизнанку. Но к концу месяца, когда болезнь снова немного отступила, она велел перенести себя из старого замка в новый, поближе к жене. Вместо лекарств Людовик начал пить минеральные воды и, почувствовав облегчение, намеревался уехать в Версаль. Но когда лейб-медик Бувар стал возражать против его отъезда, дескать, он его этого не переживёт, больной вполне резонно заявил:

— Вы – невежда! И скорее сами загоните меня в гроб своими снадобьями!

В первый день апреля он встал с постели и провёл весь день в рисовании карикатур, что стало в последнее время его любимейшим занятием. То же было и на второй день.

3 апреля Людовик захотел пройтись по галерее. Его поддерживали под руки с двух сторон, а камер-лакей Дюбуа нёс за ним стул, чтобы король мог присесть, когда устанет. Это оказалась его последняя прогулка. Позже, если даже он вставал с постели, то уже не просил себя одеть. Только приказал открыть окно, откуда открывался красивый вид на аббатство Сен-Дени – усыпальницу французских королей…

По вечерам секретарь Люка или один из врачей читал ему вслух «Жития святых», в основном, пассажи о смерти. А по понедельникам в его комнате служили особую обедню, причём он сам написал текст службы, моля Господа даровать ему милость «умереть хорошо».