Моя. По праву истинности - Виктория Кузьмина Страница 100

Стен, которые не помнят его прикосновений. Потолка, под которым я не слышала его низкого, властного голоса, отдающего приказы по телефону, или, что было хуже, его тихого, почти невесомого дыхания во сне.

Две недели. Всего две недели в этом роскошном особняке, который был одновременно и крепостью, и тюрьмой. Мы виделись урывками.

Он приходил затемно, пахнущий ночным городом, холодом металла и иногда сигаретами. Прижимался к моей спине, его тяжелая рука ложилась на мой живот, и в этой простой позе было столько первобытного, животного права, что у меня перехватывало дыхание.

А по утрам… Я просыпалась от едва уловимого движения его пальцев на моей коже чуть ниже пупка. Не ласка, а разговор. Немой диалог с нашей дочерью. Не знала откуда у него эта уверенность в том, что это девочка но почему-то верила ему.

Это было страшнее любой страсти. Страшнее его власти. Это была нежность. И она разъедала мою оборону, как кислота.

И эти чертовы лилии.

Я проснулась сегодня, а комната утопала в их тяжелом, опьяняющем аромате. Никто. Никто в мире не знал, что их пышное, почти похоронное великолепие сводит меня с ума.

Это была моя слабость. Как он узнал? Записка, лежавшая среди восковых лепестков, была написана его размашистым, уверенным почерком: «Лучшее во мне — это любовь к тебе».

Любовь.

Одно слово. Шесть букв.

Они взорвались в моем сознании, перекраивая все. Гордость, моя последняя крепость, затрещала по швам, срочно собирая чемоданы и крича, что ей пора бежать, пока не поздно.

А я застыла посередине, разрываясь на части. Как ребенок, что одной рукой пытается заделать трещину в дамбе, чувствуя, как ледяная вода уже сочится сквозь пальцы, а другой — вцепился в юбку убегающей гордости не в силах отпустить ее в надвигающуюся бурю.

Что спасать? Стену, что вот-вот рухнет, или ту часть себя, что была до него?

Мама трагично вздохнула, подойдя к окну. Ей здесь было… спокойно. Ее, изможденную жизнью и страхом, здесь отогревали. Кормили. О ней заботились.

И этот Рыжий… его постоянное, почти назойливое присутствие вызывало у меня тревожный звон в глубине души. Он был здесь не просто так. Он был стражем. Частью системы безопасности, выстроенной Сириусом вокруг нас.

И тут за окном раздался резкий, рвущий тишину звук мотора.

Не плавный, знакомый рокот машины Сириуса. Что-то агрессивное. Сердце провалилось в пятки, а потом взметнулось в горло, бешено заколотившись. Не он. Не может быть.

Я подошла к окну, и мир остановился. Воздух застыл в легких. По спине пробежал ледяной, липкий ужас.

Паша. Но не его знакомый силуэт приковал внимание. А тело, перекинутое через его плечо, как трофей или мешок с картошкой. Злата.

Ее руки и ноги были связаны, она отчаянно извивалась, и тогда Паша с абсолютной, пугающей невозмутимостью нанес ей звонкий, сильный шлепок по ягодицам. Ее тело мгновенно обмякло, сраженное шоком и унижением.

Следом из машины выскочил Леон, рывком открыл багажник и вышвырнул оттуда на холодные каменные плиты двора другую фигуру. Мужчину, тоже связанного. Тот заорал, и его крик, полный ярости и бессилия, пронзил стекло и вонзился мне в мозг.

— Господи… Какого черта? — вырвалось у меня шепотом, и я почувствовала, как ноги подкашиваются.

Рванула в коридор, и тут мой взгляд уловил движение за окном. Вереница черных, как воронье крыло, внедорожников, беззвучно въезжающих на территорию. Целый кортеж.