Год Горгиппии - Софа Вернер Страница 101

— Я готовлю записи для нашего вестника, – говорит он вроде бы уверенно, но при этом выглядит так, словно всё внутри него бьётся в конвульсиях. Кадык скачет вверх-вниз. – И нам очень важно выяснить заранее: уверена ли её сиятельство, что на Олимпийские игры впервые за жизнь нашего нового поколения прибудет Солнце?

Я глотаю горячий воздух и встряхиваю кудрями, собранными на моём затылке. Гребень, который держит причёску, уже нагрелся от приглушённых утренних лучей, а церемония начнётся только через десяток тысяч ударов сердца. Похоже, самое время мне – одной из потенциальных избранниц и главных претенденток на лавровые ветви – уделить время заинтересованным в моей судьбе. Удивительно быстро распространяются слухи по факультету лженаук – стоило мне оговориться о предзнаменовании небесной воды при лжеучёных, и уже набежали писари за разъяснениями.

— Сказано, что последний избранник моего истинного Отца был зачат перед старыми Солнечными вратами в Масетике, столице Колхиды, – я говорю быстро, и он успевает за мной царапать с удвоенной силой, – и его наследник сковал новые ворота Солнцу, став величайшим кузнецом. Но тогда не было Союза…

Я замечаю, что все люди кругом замолкают – да так резко, словно это я оглохла, – и обращают своё внимание ко мне, подслушивая. Силой вынуждаю себя продолжить так же смело, как начала.

— …и мы не можем знать, вернётся ли Солнце к нам, – до тех пор, пока сами его не пригласим. И я считаю, именно сейчас для этого самое время. В год Горгиппии, когда мы смогли построить стадион до самых небес и прыгнуть выше любых других Олимпиад. Слава полису Горгиппия, слава Союзу – вот что я скажу! По этой крепкой лестнице, – я указываю на ту, что идёт через весь стадион от ложа правителей до основания арены, – снизойдёт мой истинный Отец, который, несомненно, готов благословить меня. И так мы станем прижизненными свидетелями новой легенды о настоящих Олимпийских играх.

Хлопки раздаются слева от меня, нет сомнений – это Ираид. Но моё внимание приковано к Шамсии, мы с ней сталкиваемся взглядами поверх головы юноши-писаря – её землистая бездна против моего ясного неба. Я с притворным почтением киваю ей, якобы уважив силу такой достойной соперницы, как она; это деланый жест, я стараюсь казаться всем лучшей из избранниц Солнца.

Шамсия кивает мне в ответ, машет рукой и показывает на свой бронзовый корсет, отлитый по форме её худого тела, – между нами прорва людских голов, целая стадионная пропасть. На каждом арочном балконе в полутени разогревают свои мышцы десятки атлетов, вызванных из своих республик для большей внушительности солнечной церемонии. Мы не будем состязаться физически, лишь немного постоим, ожидая нисхождения огня в факел, – и на самом деле выбор Бога будет только между двумя; остальные здесь в роли декораций. Мне неприятно, что Шамсия среди прочих, а не в отдельной ложе, как я. Хочу равных условий для нас обеих, но бронза золоту не ровня.

Я не разделяю взволнованного ропота, а вот Шама отдаётся ему полностью. Она даже пританцовывает, подпрыгивая на одной ноге, – и машет всем, кто машет ей. Наивная избранница народа, не знающая ни проигрыша, ни победы. Не могу найти в ней хоть столько-нибудь изъянов, зато сполна замечаю их в себе.