Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2 - Алексей Хренов Страница 103

Вжжииик! Шнур рванулся, лопасть судорожно провернулась.

И… наступила тишина.

Мотор даже не пукнул. Пилот, побагровев, стукнул кулаком по борту кабины и сказал на чистом китайском языке:

— Бл***ть! Рукожопы хреновы! Ещё человек двадцать надо, а то малохольным веса не хватает! — слова, как ни странно, были понятны китайцам гораздо лучше, чем инструкции.

Китайская труппа быстро обсудила указание партии, шустро перестроилась, приняла в свой состав вновь влившихся — таскатели канистр и боеприпасов временно прикомандировались в компанию запускателей — снова ловко накинула петлю и приготовилась тянуть шнур.

— К запуску! — крикнули сверху во второй раз, уже с лёгким отчаянием.

— И… э… са! — скандировала труппа бродячих артистов.

Др-р-ж-жиик!

Но на этот раз мотор вздрогнул, чихнул, словно простуженный, потом неуверенно пукнул облаком сизого дыма, от которого даже воздух вокруг попытался отползти подальше, погремел внутренностями — и вдруг ожил. Винт завертелся, из выхлопной трубы пыхнуло облаком вонючего дыма.

— Во! Красавцы! — с уважением хмыкнул Лёха. — Пещерный способ, а работает безотказно. Вот поэтому, Саша, он и зовётся «обезьянкой».

Китайцы, довольные собой, махали пилоту. Тот поднял в ответ большой палец — молодцы, мол.

Середина июля 1938 года. Аэродром около города Ханькоу.

Лёха сидел, поджав ноги, и читал свежую… ну как свежую… всего-то недельной давности газету «Правда» за двадцать второе июля тысяча девятьсот тридцать восьмого года. Газету он выцарапал у политрука с трудом, почти с унижением, под клятвенное обещание вернуть целой, сухой и не заляпанной.

— Даже селёдку заворачивать не буду, а уж про «в туалет пойти» вообще молчу, — пошутил Лёха, аккуратно развернув пахнущую дешёвой типографской краской бумагу, чем вызвал приступ истеричной, подозрительной настороженности у товарища политработника.

Он откинулся на составленные из ящиков сиденье, глубже втянул запах типографской краски, и углубился в чтение главного органа коммунизма, в котором, жизнь кипела в своём особой, газетной действительности.

На первой полосе газета с восторгом рассказывала о повышении темпов комбайновой уборки.

«Трофим Костенко своим агрегатом… за день… заменил 680 колхозников… и 120 лошадей, 38 лобогреек и 9 сложных молотилок…» — Всем бы такой агрегат! — радовался успехам советского комбайнёра наш герой. — Из трактора ЧТЗ и двух комбайнов «Сталинец».

«Хороший урожай в капиталистических странах является бедствием для широких масс крестьянства!» — О как! — искренне удивился Лёха. — От зависти к успехам соседей пачками, что ли, мрут⁈ — для сомневающихся в поразившей капиталистов урожайной беде газета поясняла: «Он несет с собой резкое падение цен на продукты, грозит гибелью и разорением многих сотен тысяч крестьянских хозяйств», — причитала газета.

И тут же искренне радовалась, что:

«Обильный урожай у нас — … источник нового подъёма зажиточной и культурной жизни трудящихся нашей страны. Советский народ с… радостью отмечает богатый урожай, как новую победу колхозного строя.»

Лёха перечитал данный посыл несколько раз.

Выходило, что если хорошее зерно выросло у буржуев — крестьянам труба, смерть, погибель и общий вселенский пи***ец. А если у нас — значит, Родина богатеет, народ ликует и все пляшут на гумне до рассвета.