Год Горгиппии - Софа Вернер Страница 103

— Тебе нужно быть бережнее с артефактами, – указываю на его факел я.

— Это твой второй. Мне-то зачем? – говорит он сухо, и прежде, чем я успеваю осудить его, он указывает на свою ногу.

— Ну, ты величайший атлет… – пытаюсь оправдаться на ходу.

— Просто позаботился о неожиданностях. Я же Путеводный, думаю наперёд. Твой, между прочим. – Я в ответ молча хмурюсь, пока он продолжает дразнить меня. – Хочешь, чтобы я вышел и затмил тебя? Говорят, я у Солнца любимчик. Пять оборотов еле-еле без меня протянул, может, до того соскучился, что прямо с постамента меня украдёт.

— Как-то ты быстро его простил… – бормочу я уже не столь уверенно в ответ.

Я жду, что Ираид поменяется в лице и разгневается на меня, даже устроит истерику, какая присуща всем самовлюблённым чемпионам, но в который раз не угадываю. Может, дело в том, что он старше, или в том, что мужчина.

— Не простил. Но что отнято – уже обратно не пришьёшь, – и он вздрагивает и отворачивается, резко прерывая наш разговор. Я зашла на запретные земли, не совсем разобрав границы.

Делаю шаг назад, словно меня уже опаляет ритуальный олимпийский факел. Другой бы извинился передо мной, потупив взгляд, замешкался и под давлением хранителей моей семьи пообещал бы искупить свою вину. Но эта иерархия сработала бы только в Боспоре. Равенство, равновесие… А теперь извиниться хочется именно мне. Стараюсь расслабить своё тело, хотя по жилам будто бы раскалённая сталь разлилась, чтобы меня укрепить. Снаружи меня украсили, как здание к Играм. Красочные завитки на стадионе – и на мне такие же. На плечах золотые наручи, кожу уже натёршие до влажных вмятин, и на трибуны сверху навешаны похожие кольца. Но я сама не изменилась. Состою из всё того же дряблого мяса, которое любой аварец разделал бы на раз. От собственных мыслей я дрожу и, лишь бы перестать поглядывать на блистательность других участников церемонии, развожу руки так, чтобы украшения ловили мутные отблески предрассветного неба и показательно для других сияли.

— Мы и правда будем стоять на месте, пока Отец не подожжёт мой факел? – я пытаюсь привлечь внимание Путеводного и свиты, чтобы вокруг меня началось хоть какое-то движение, перетягивая на себя взгляды зрителей.

— Но факелы у всех! Может зажечься и у кого-то другого, – радостно выдаёт один из студентов сбоку от меня, вынуждая обернуться к нему в полном недоумении. Он говорит так, словно факел – это случайность, а не избранность.

— Как тебя, говоришь, зовут? – я складываю руки на груди и хмурюсь, чтобы преподать ему урок. Ираид едва слышно усмехается тому, как мальчик меня поймал.

— Архий… – его голос немного дрожит. Всё же Ираид прибавил мне уверенности в себе за то время, пока тренировал. И пусть в физической силе я всё ещё уступаю всем, кто выращен в атлетике, у меня есть способности тоже, врождённые, данные по воле судьбы: мне просто нужно их в себе отыскать, когда начнутся состязания.

— Иди к Морю, Архий. Посмотри на эти жадные волны и подумай над тем, чьё покровительство тебе и правда суждено.

Он мне повинуется, и свита сначала раздваивается, а потом пожирает недоброжелателя, оттесняя его из ложи. Эти студенты здесь не ради меня – это курсы Ираида, которые следуют за ним в любую часть Института, и особенно туда, где будет стоять избранная царевна в лучах всеобщего внимания. А мне лишь нужно держать лицо, пока все окончательно не поняли, что я самозванка, а не спасительница нашего мира.