Жена вместо истинной. Подмена у алтаря - Кристина Юраш Страница 105

Воздух стал ледяным, режущим легкие. Я вдохнула — и не смогла выдохнуть. Внутри все сжалось в тугой, болезненный комок.

Перед глазами, яркие, как вспышки молнии, метнулись образы.

Тяжелая свадебная фата, шлепнувшаяся мне на лицо, словно мокрая тряпка.

Его голос, ледяной и отточенный: «Подделка». «Серая мышь». То, как он вращал черный перстень, будто пытаясь стереть меня, мой образ с паркета перед собой. Как теплел его голос, когда он произносил имя “Аннабель” — с тем самым благоговейным трепетом, от которого у меня внутри все покрывалось инеем. Как он требовал развода, как называл мое присутствие в доме «временным неудобством».

И теперь… «Все это время… он чувствовал меня?»

Мысль не принесла облегчения.

Она принесла холодный, липкий ужас. Это означало, что вся его жестокость, все отстраненные взгляды, все попытки вытолкнуть меня прочь — были не равнодушием. Это была война. Война его разума с тем, что жило у него под кожей. А я оказалась причиной этой битвы.

Горло сжалось спазмом.

Я выдавила слова тихо, почти безжизненно, сдирая их с языка:

— Значит… ты любил не ее?

Я не спросила: «Любил ли ты меня?».

Это прозвучало бы как мольба. Как признание, что я все еще верю в право быть избранной.

Нет.

Вопрос рвал саму ткань реальности: «Не ее?».

Фундамент, на котором я выстраивала свое смирение, свое терпение, свою ненависть к собственной «недостаточности», треснул и осыпался.

Адиан не ответил сразу.

Тишина сгустилась, стала вязкой, как смола.

Я видела, как напряглась линия его челюсти, как дернулась жилка на шее. Его рука, все еще нависшая над моим запястьем, медленно сжалась в кулак, костяшки побелели. Он опустил голову, глядя на смятые простыни, и впервые за все время, что я знала Адиана Дартуара, в его позе не читалось высокомерие или расчет. В ней читался стыд. Тяжелый, нестерпимый, пригибающий его гордые плечи.

— Я думал, что люблю Аннабель, — произнес он наконец. Голос был хриплым, будто он разучился говорить.

Тишина. В камине рухнул полен, высекая сноп искр.

— Но рядом с тобой… дракон переставал слышать весь мир.

Слова ударили под ребра, выбивая воздух.

Внутри что-то надломилось.

Я вспомнила библиотеку. То, как его тень накрывала мои руки на страницах.

Как его взгляд задерживался на моих губах, когда я кричала.

Напряжение, натянутое между нами, как тетива боевого лука.

Поцелуй в кабинете — грубый, отчаянный, пахнущий дымом и страхом. Всё это время я считала себя ошибкой.

А он… он считал меня наваждением.

Я резко отдернула руку. Движение вышло порывистым, разрывая воздух.

Поднялась с кровати. Я не знаю, зачем я это сделала. Но мои ватные ноги уже несли меня к окну.

Словно мне хотелось, чтобы пространство между нами стало прежним. Понятным. Осязаемым.

Потому что сейчас, когда оно таяло, исчезало, растворялось в его словах.

Я уперлась ладонями в холодное стекло, чувствуя, как утренний сквозняк пробирается сквозь тонкую ткань сорочки, но не может остудить жар, поднявшийся под кожей.

— Ты смотрел на нее так, словно она солнце, — выпалила я, и голос сорвался, зазвенел металлом. — Ты выбрал ее на том балу. Потому что она сверкала. Ты даже не посмотрел в мою сторону. Даже не удостоил взгляда. Ты унижал меня из-за нее. Ты называл меня подделкой, заставлял чувствовать себя чужой в собственной жизни, а теперь… теперь стоишь здесь и говоришь, что чувствовал меня?!