Кухарка поневоле для лорда-дракона - Юлий Люцифер Страница 106

Уголок его рта дрогнул.

— Тогда да. Честно.

— Ну?

— Дальше я стану еще хуже.

Я моргнула.

— Это сейчас было признание или угроза?

— Предупреждение.

— Очень мило.

— Не издевайся.

— Тогда объясните.

Он сделал полшага ближе.

И теперь между нами уже почти не осталось даже того воздуха, за который можно было бы держаться как за приличие.

— Потому что после Эсвальда, после суда, после покушения и после того, как я сам открыто выбрал сторону, я больше не смогу делать вид, что умею отпустить тебя на ту дистанцию, которая нравилась бы тебе.

Я смотрела молча.

Он не отвел взгляда.

— То есть да, Алина. Клетка станет красивее. Теплее. Надежнее. И мне самому от этого не легче.

— Потому что это похоже на одержимость?

Он помолчал.

А потом очень тихо сказал:

— Да.

И вот это меня добило.

Не поцелуй.

Не прикосновение.

Не его “моя женщина”, от которого у меня все еще горело под кожей.

А это короткое, страшное “да”.

Потому что он не прятался даже здесь.

Не делал вид, будто все под контролем и красиво объяснимо.

Он называл вещь своим именем.

И в этом было что-то почти беззащитное.

— Это плохо, — сказала я почти шепотом.

— Да.

— Вы должны были отрицать.

— Нет.

— Хотя бы попробовать.

— Не хочу.

— Ужасный человек.

— Знаю.

Я устало прикрыла глаза.

— А я, видимо, тоже не лучше, раз после такого все еще стою здесь.

Он опустил взгляд на мои губы.

Потом снова на глаза.

— Да.

— Не начинайте.

— А ты не спрашивай, если не хочешь честный ответ.

— Вы невыносимы.

— Уже было.

— И будет еще.

— Я не сомневался.

Несколько секунд мы просто стояли друг напротив друга.

Слишком близко.

Слишком честно.

Слишком беззащитно для двух людей, которые вообще-то должны были сейчас обсуждать охрану, угрозы и дом.

Но, похоже, именно поэтому и не могли.

Живое всегда лезет в щели между бедами.

— Я не хочу, чтобы вы запирали меня потому, что боитесь потерять, — сказала я.

— Поздно.

— Арден.

— Нет. Послушай.

Голос стал тише.

Глубже.

— Я могу ослабить стражу, дать тебе больше воздуха, позволить ходить одной по тем крыльям, где еще не прочесали людей. Но это будет не забота о тебе. Это будет уступка твоему чувству свободы в обмен на риск.

— А если мне это нужно?

— Тогда мы найдем другой способ. Но не сегодня.

Я открыла рот.

Закрыла.

Потому что — проклятье — он и тут был прав.

Сегодня и правда был не тот день, когда можно было красиво отстоять принцип, не заплатив за него кровью.

Это бесило ужасно.

И все же…

— Хорошо, — сказала я.

Он замер.

— Что?

— Я сказала: хорошо. На сегодня.

— Только на сегодня?

— Не наглейте.

В его лице впервые за этот разговор мелькнуло что-то теплое.

Почти облегчение.

Почти свет.

И вот это было уже совсем нечестно.

Потому что я сама только что выдала ему именно то, чего он хотел.

Пусть временно.

Пусть с оговоркой.

Но выдала.

— Тогда и у меня условие, — сказал он.

— Господи, да сколько вас можно.

— Одно.

— Говорите.

— Если почувствуешь, что тебе не хватает воздуха — скажешь не стене, не Яне, не Марте. Мне.

Я смотрела на него и понимала, что это не каприз.

Не собственничество даже.

Странная, почти неуклюжая попытка не задушить меня своей защитой окончательно.

— Хорошо, — сказала я.

— На этот раз звучит почти добровольно.

— Не привыкайте.

— Никогда.

Он поднял руку, будто хотел снова коснуться моего лица, но остановился на полпути.