Моя. По праву истинности - Виктория Кузьмина Страница 111

— Я отрекаюсь от тебя! Слышишь, ничтожество! Позор моего рода! — прохрипел ее отец, пытаясь снова броситься к ней, но Паша отшвырнул его пинком в грудь. Тот с хрипом откатился по полу, тяжело ударившись о ножку стола. Злата отвернулась, прикусив губу до боли. Горечь отцовского предательства жгла сильнее будущей плети.

Сириус постучал указательным пальцем по столешнице. Звонкий, отрывистый звук, как выстрел, заставил всех вздрогнуть.

— Пять ударов, — тихо, но отчетливо произнес он.

Один из старейшин, тот самый шрамированный, резко поднялся с места.

— Альфа! Она покушалась на жизнь вашей пары! Я требую двадцать! Или изгнания!

Злата побелела, как снег, но не дрогнула, приняв этот удар судьбы с покорностью обреченной.

— Кто еще считает, что наказание должно быть строже? — Сириус медленно, угрожающе обвел взглядом зал. Воцарилась гнетущая, тягучая тишина. Затем его взгляд, тяжелый и неумолимый, упал на меня. — Моя луна. Твоя воля здесь также имеет вес. Сколько ударов плетью заслужила эта девушка за вред, причиненный тебе и твоему дому?

Сердце упало в пятки, замерло, а потом забилось с бешеной силой. Это была ловушка, тонкая и смертельно опасная.

Если я проявила слабость, меня сомнут, а авторитет Сириуса пошатнется. Но мысль о свисте кожи, о кровавых полосах на спине другой женщины, пусть и виновной, вызывала во мне приступ тошноты.

Я посмотрела на Злату, на ее сломленную фигуру, и жалость, острая и ненужная, сжала мне горло.

— Пять, — выдохнула я, и мой голос прозвучал тихо, но четко, как удар колокола. Я смотрела не на жертву, а в глаза своему альфе, в эту бездну алого холода, пытаясь найти в них опору.

— Приговор утвержден, — договорил он, и в его голосе прозвучала странная, едва уловимая нота… удовлетворения. Паша шагнул вперед, его тень накрыла Злату.

— Альфа, позвольте мне привести приговор в исполнение.

Сириус, не подав вида, лишь едва заметно кивнул. Паша грубо подхватил Злату под локоть, заставив встать на подкашивающихся ногах, и поволок ее к тяжелым дверям.

Я судорожно выдохнула, чувствуя, как все внутри сжимается в тугой, болезненный комок. Может, это гормоны. А может, какая-то часть моей человеческой души умирала здесь, противясь этой жестокости.

И в этот момент, когда дверь уже начала закрываться, ее отец, собрав последние силы отчаяния, выкрикнул не Сириусу, а в пространство зала, на всю его ледяную пустоту.

— Значит, когда простые оборотни вредят паре альфы, их секут! А когда сам альфа бросает свою истинную пару на произвол судьбы, оставляет без крова и средств, заставляет мыть чужие подъезды за гроши, чтобы выжить, для него нет закона?! Вы говорите, в ее утробе — ваша наследница! Так где же вы были, альфа, когда она работала в моем доме и мыла там пол! Почему вы подвергли их такой опасности?! Вы не понесете наказание?! Или закон и плеть тут только для нас?!

Мое сердце остановилось. Воздух вырвался из легких беззвучным криком.

Он знает?

Все головы, как по команде, повернулись к Сириусу, и в глазах старейшин заплясали холодные, оценивающие искры.

Но самый тяжелый, самый мрачный взгляд, полный надвигающейся бури, был у моего брата.

Агастус медленно поднялся, его движения были скованными, будто каждое давалось невероятным усилием. Его кулаки были сжаты так, что кости хрустнули, и этот сухой, жуткий звук эхом разнесся по залу.