Моя. По праву истинности - Виктория Кузьмина Страница 113

Память, коварная и безжалостная, тут же услужливо подкинула кадры того рокового совета. Не скандал. Взрыв. Тихий, сокрушительный, разорвавшийся не звуком, а ледяной тишиной, которая воцарилась после слов отца Златы. Его голос, полный яда и последнего отчаяния, повис в воздухе тяжелым, неоспоримым обвинением..

Гас не кричал. Он говорил. Тихо, отчетливо, отсекая каждое слово, как голову. Столкновение двух сильных мужчин было ужасным. И когда Борзов затолкал меня в машину я попыталась вылезти через другую дверь но сбежать от него не смогла. Он был чертовски быстрым и сильным.

А потом вышла мама с моими вещами и брат как конвоир за ней. В полной тишине мы приехали в особняк и уже там состоялся наш с ним разговор.

Итогом стал месяц охлаждения. Так это назвал Агастус. С холодной, бюрократической чёткостью. До выяснения всех обстоятельств. Потому, что ни я ни Сириус ничего не рассказали. Это только наше дело. Наша проблема. И черт падери нам её решать.

Сириусу Бестужеву было запрещено приближаться ко мне, звонить, писать, дышать в мою сторону. А после его отчаянной, безумной попытки прорваться ко мне через все запреты две недели спустя — жёсткий, железный запрет лег на весь его клан. И месяц обрел новые сроки. Какие? Пока клан Бестужева не согласится на условия выставленные Гасом. Стена. Высокая, глухая, возведенная на фундаменте братской воли и приказа.

— Так, Майя, я вам выписал витамины. Вот рецепт и схема приёма. Жду вас ровно через неделю, — голос врача вернул меня в стерильную реальность кабинета.

Я кивнула, движение было механическим. Соскользнула с кушетки, и живот, уже ощутимо круглый напомнил о себе лёгкой тяжестью. Я натянула мягкую, дорогую кофту, а затем комбинезон для беременных, широкий, удобный. От старых джинс, от всего прежнего, пришлось отказаться. Тело жило своей жизнью, без спроса меняясь, напоминая, что время, вопреки войнам и запретам, неумолимо. Моя маленькая фасолинка подрастала очень быстро.

Мы вышли. Тимофей, как тень, встал сзади. Его присутствие ощущалось не физически, а как постоянный, давящий холодок. Он молча открыл дверь чёрного внедорожника, и я забралась внутрь, в кокон мягкой кожи и тишины.

Дорога назад в поместье была такой же, как всегда: гнетущее молчание, прерываемое лишь рокотом мотора и резкими перестроениями Тима.

Борзов вёл машину с сосредоточенной, почти злой агрессией. После последней поездки в Тайгу, где застрял на неделю в нем что-то поменялось. Сильно. Взгляд его был прикован к дороге, но я видела, как его скулы напрягаются, как прыгает желвак на челюсти. Что-то его бесило.

Что-то, о чём он никогда не скажет. Я смотрела в окно на проплывающий мимо мартовский пейзаж. Грязный снег, сосульки, первые робкие проталины.

Весна.

Где-то там, за стенами выстроенными Гасом. Был Бестужев с которым мы так ничего и не обсудили. Нам не хватило времени сесть и поговорить. Спокойно обсудить все.

Моя вселенная сузилась до размеров этой машины, кабинета врача и чужой, пусть и роскошной, комнаты.

Рядом с особняком снег таял быстрее, обнажая чёрную, жадную до тепла землю. С крыш звенели капли, по дорожкам бежали весёлые, беззаботные ручейки. Я наблюдала за этим буйством жизни со стороны, словно через толстое, небьющееся стекло. Всё это было для кого-то другого. С каждым днем мне становилось все более одиноко. Тихо.