Криминалист 6 - Алим Тыналин Страница 114

Я смотрел на две ленты, лежащие рядом на столе. Две спектральные кривые с двумя подписями, невидимыми глазу, но абсолютные для прибора.

Финч, оценщик с тридцатилетним опытом, увидел разницу через лупу, по форме мазка и углу кисти. Чен увидел через спектрофотометр, по длине волны и высоте пика поглощения. Два разных инструмента, глаз и прибор, пришли к одному выводу.

Полотна, проданные Коулу за девятнадцать тысяч долларов как работы Виктора Рейна, но написанные кем-то другим. Кем-то, кто пользуется фабричными холстами и красками «Грамбахер» вместо «Вильямсберг».

Кто этот человек пока неизвестно. Но теперь у меня на руках не суждение оценщика, не голое высказывание «это не его рука в деталях». Теперь есть химический анализ. Цифры. Кривые. Доказательство, годное для федерального суда.

— Спасибо, — сказал я. — Оба заключения мне на стол в письменном виде, с подписями, датами, номерами приборов. Стандартный формат экспертного заключения ФБР, для прокуратуры.

— К понедельнику, — сказал Чен.

— Договорились.

Я встал и убрал ленты в папку. Посмотрел на Чена и Эмили, до сих пор находившихся рядом, за столом, в окружении блокнотов, предметных стекол и пустых конвертов.

Суббота, восемь вечера, подвал без окон, лампы дневного света, запах формалина и льняного масла. Два человека, проработавшие весь день, вместе, в тишине, в ритме, понятном только им, и нашедшие ответ, невидимый миру, но ясный, как нота камертона.

— Идите домой, — сказал я.

Чен посмотрел на Эмили. Она посмотрела на него. Это заняло всего секунду, короткую, мгновенную, когдарешение принимается без обсуждения.

— Идем, — сказала Эмили. И начала снимать халат.

Я вышел, закрыв за собой дверь. Поднялся по лестнице, вышел на Пенсильвания-авеню.

Октябрьский вечер, тусклые фонари, редкие машины, запах палых листьев. Набрал номер Николь из телефона-автомата у входа в здание ФБР, потратив десять центов. Услышал гудок, затем щелчок.

— Как результаты? — Николь не теряла времени.

— Подделки. Лаборатория подтвердила. Грунтовка, масло, пигменты, все разное. Кто-то писал на фабричных холстах красками «Грамбахер», а Рейн всю жизнь пользовался «Вильямсберг» и грунтовал сам.

— И что дальше?

— Дальше галерея Шоу. Нужно понять, кто писал эти сорок одно полотно целых три года и куда шли деньги. И нужно понять, почему Рейн мертв.

Пауза на том конце. Потом Николь сказала:

— Приезжай. Кофе на плите.

Я повесил трубку, сел в «Фэрлэйн» и поехал в Фогги-Боттом. По дороге через Джорджтаун, мимо закрытых витрин и каменных фасадов, университетского кампуса с горящими окнами библиотеки, перебирая в уме следующие шаги.

Николь открыла дверь до того, как я постучал, услышала шаги на лестнице, или просто знала, что я приеду после звонка, и ждала у двери, хотя никогда бы в этом не призналась.

Одета в домашнее, серая армейская футболка, великоватая, до середины бедра, из тех, что выдают на базовой подготовке и потом таскают до дыр. Темные спортивные брюки, босые ноги на линолеуме.

Волосы убраны в короткий хвост, лицо умытое, без косметики. Кобуры на крюке у двери нет, значит, разрядила и убрала в ящик тумбочки, как делала по выходным, когда на следующее утро не нужно на службу.

— Заходи.

На кухонном столе раскрытая «Вашингтон Пост», субботний выпуск, толстый, с цветным приложением. Газета раскрыта не на первой полосе с Уотергейтом, а на третьей странице второй тетрадки, там, где региональные новости, криминальная хроника.