Двор Истлевших Сердец - Элис Нокс Страница 114

Хотели помочь мне попасть в ловушку, — подумала я. Хотели посмотреть, как я торгуюсь с озером за свою душу.

— Я оценила, — сказала я дипломатично. — Но ничем не обязана.

И тут их тон изменился.

Стал холоднее. Злее.

— Глупая смертная, ты портишь всё веселье, — прошипели они. — Всегда находятся такие. Скучные. Осторожные. Разоряют нам праздник.

Кобыла заржала, чувствуя перемену в настроении огоньков.

— Ладно, — сказала я, поворачивая лошадь к холмам, которые должны были быть северной границей — за их вершинами простиралась зима.

— Никуда ты не пойдёшь, — пропели огоньки зловеще. — Мы столько вложили в тебя. Столько надежд. Не может же всё пропасть даром.

Их свет стал ярче, агрессивнее.

— И что вы собираетесь делать? — спросила я, пытаясь скрыть тревогу.

— Помочь тебе передумать, — засмеялись они. — Показать, насколько ты нуждаешься в нашей защите.

И тут они взвыли.

Не пропели, не засмеялись — взвыли, как сирены, пронзительно и жутко. Звук ударил в уши, в виски, в самую глубину черепа.

Кобыла шарахнулась в сторону.

Я едва удержалась в седле — схватилась за гриву, пальцы вцепились в тёплую шерсть, колени сжали бока лошади — и только тогда почувствовала это.

Земля под нами двигалась.

Не тряслась, не дрожала — именно двигалась, как живая, медленно и целенаправленно. Твёрдая почва под копытами становилась мягче с каждой секундой — как масло на огне, как снег в оттепель — и кобыла начала оседать, передние ноги уходили в землю по щиколотку, по колено.

Нет.

Холодная жижа добралась до моих ног — сквозь ткань, мгновенно, как ледяные пальцы. Я дёрнула поводья, пытаясь заставить лошадь двигаться, выбраться — но каждое движение только загоняло нас глубже. Трясина засасывала методично, без спешки, с терпением чего-то очень древнего, что никогда никуда не торопилось.

Боги. Боги, они это сделали. Вот так просто — взяли и….

Паника поднялась снизу, из живота — острая, животная, совсем не похожая на тот контролируемый страх, с которым я умела работать. Это был другой страх. Первобытный. Тот, что отключает мозг и оставляет только одно желание — вырваться, вырваться, вырваться любой ценой.

Запах тины и гнили забил лёгкие. Я попыталась вдохнуть глубоко — и не смогла, грудь сжало, словно обручем.

Огоньки кружили над головой.

Их смех был как осколки стекла — весёлый, жестокий, абсолютно равнодушный к тому, что происходит внизу. Они смотрели на меня так, как смотрят на интересный опыт. На эксперимент.

Они собираются утопить меня в болоте.

Мысль была ясной и холодной, как мягкая грязь, поднявшаяся уже до колен.

Просто утопить. За то, что я отказалась играть по их правилам.

Кобыла заржала — пронзительно, отчаянно — и попыталась рвануть вперёд. Передние ноги выдрались из трясины с мерзким чавкающим звуком, она сделала два шага — и осела снова, ещё глубже.

Грязь добралась до моих бёдер.

Думай. Думай, Мейв, думай.

Я заставила себя не смотреть вниз, не смотреть на чёрную воду озера в нескольких метрах, на руки мертвецов, которые качались в своём вечном молчании. Заставила себя дышать — медленно, через нос, игнорируя вонь.

Они хотят сделки. Они хотят, чтобы я испугалась достаточно, чтобы попросить о помощи. Попросить — значит быть в долгу. Быть в долгу у огоньков — это хуже, чем утонуть в болоте.