Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1 - Алексей Хренов Страница 115

— Да с такой дальностью и скоростью, на этом дирижабле — сказал он, — хоть Токио можно разбомбить! Правда очень неторопливо.

Чжан, хорошо говорящий по-русски, встал в стойку. На лице его появилось мечтательное выражение, которое можно перевести как «попался!» и пошел общаться к советскому начальству. И минут через пять разговор вернулся — но уже не совсем в прежнем ключе.

— Что нужно, чтобы нанести удар по Токио? — своим вопросом Жигарев ввел и Лёху, и Инокентия Караулова и Кузьмича в ступор. Рычагов кивнул и поддержал вопрос.

— Товарищи начальники! — взмолился Лёха, — Давайте урежем ваши хотелки! Это же гражданский борт, транспортный! Вот видите — нехорошее слово Аэрофлот написано!

— На сабор Х**Й напи-сать! А тама тров ле-шать! — проявил вдруг знание фольклёра китайский товарищ.

— Всё оборудование для бомбометания снято, место для турели зашито, вместо бомболюка у нас мостки настелили! Да и потом мы в Севморпуть приписаны! — Караулов тоже не горел желанием совать свой ценный зад в пасть к тигру.

— Листопки прос-сать мошно! Ка-ра-шо! Пудем просить такой самолет куп-лять. — китайский милитарист не мог отделаться от заманчивой мечты свой жизни.

Караулов просто развел руками. Лёха, вспоминая свой недавний полет в Нагасраки, поддержал его всеми фибрами души.

В ту же ночь в Москву ушло аж три телеграммы — каждая по-своему выдающаяся.

Первая, от Рычагова в адрес родного наркомата, — строгая и деловая. Отчёт о тестировании Хреновым немецкого «Хенкеля» и ДБ, краткое описание обстановки и вежливый запрос — как действовать дальше.

Вторая — от пилота ДБ-3 Инокентия Караулова в Главсевморпуть. Текст начинался бодро: «Полет прошёл успешно, цели выполнены, самолёт цел, экипаж здоров», — а заканчивался робкой мольбой: «Не сдавайте нас в рабство, ну пожалуйста, разрешите вернуться домой».

А вот третья телеграмма стала шедевром дипломатического жанра. Её, по слухам, собственноручно подписала жена самого Чан Кайши — с витиеватой благодарностью советскому народу, с просьбой совершить символический налёт на Токио и с изящной шпилькой на прощание, если, мол, советские лётчики боятся, то Китай готов купить у них этот самолёт — у нас, дескать свои, китайские герои найдутся.

Конец марта 1938 года. Приемная Сталина, Кремль, Москва .

Живущая на шесть часов позже Москва взбодрилась. Молотов, на котором сошлись и Главсевморпуть, и Наркомат обороны, грамотно соскользнул с ответственности.

— Дело ведь политическое, — мягко ответил он по телефону и попросился на приём к вождю.

Героя страны, только вернувшегося после дрейфа на полярной станции, вызвали в Кремль внезапно — без объяснений и деталей, просто «явиться срочно». Папанин, всё ещё не привыкший к московскому теплу после месяцев, проведённых под звоном льда и воем ветров, стоял у двери приёмной и собирался с духом.

Он уже поднял руку, чтобы постучать, когда в коридоре появился Шмидт — высокий, сухой, с вечно всклокоченной бородой и умным прищуром, за которым всегда пряталась ирония профессора, наблюдающего за людьми как за явлениями природы.

— Отто Юльевич! — обрадовался Папанин. — Живой! Я уж думал, вы там, в своих льдах и экспедициях, совсем пропали.

— Вас тоже смотрю вызвали, Иван Дмитриевич? Не иначе как вам Севморпуть и передадут. Ну и слава богу! Ой. То есть хорошо. А то я, признаться, совсем науку забросил, — улыбнулся Шмидт, пожимая руку.