Моя. По праву истинности - Виктория Кузьмина Страница 119

Агастус уже ждал, держа в руках пуховик. Он молча протянул передал его мне. Скользнул по мне взглядом, быстрым, оценивающимВ его глазах не было ни гнева, ни упрёка. Эта непроницаемость пугала больше крика.

Мы молча прошли к его машине, новому, мощному внедорожнику, купленному на часть восстановленного состояния. Деньги… Это была ещё одна странность новой жизни.

После того как Гас восстановил права и вступил в наследство, он оформил на меня солидную сумму. Я больше не считала копейки в магазине, не примеряла десять раз одну вещь, с внутренней дрожью глядя на ценник. Но это богатство было призрачным, неосязаемым, как и всё вокруг. Оно не грело. Оно просто было.

Помню, как однажды, он приехал но из гаража так и не поднялся к ужину. Я спустилась в гараж за ним и нашла его в углу. Он сидел на холодном бетонном полу, прислонившись к стене, в руках — пыльная, засаленная тряпка.

А перед ним, под старым брезентом, угадывались очертания мотоцикла отца. На котором он тайком от всех катал маму. Я присела рядом, осторожно положив руку на его сжатый кулак. Гас не шелохнулся. Его взгляд был прикован к байку, словно он пытался силой воли вызвать из небытия тех, кто когда-то на нём смеялся.

— Они катались ночью, — его голос прозвучал непривычно тихо, хрипло, будто прорвавшись через годы молчания. — Когда все спали. Когда никто не видел. Как два подростка сбегали из дома.

Я закрыла глаза, и передо мной всплыло отрывочное воспоминание: тёплый летний воздух, солнце слепящее глаза и вибрация под ногами. Мамин смех у меня за спиной. Звонкий, беззаботный. Лицо её почти стерлось из памяти. Только темные непослушные кудри, что на ветру развивались. Она была необычной. Не такой как многие кого я знала. Если смеялась то не сдерживалась. Так же как и шутила. Не стеснялась себя. Выгораживала Гаса с его выходками. И в ту ночь не побоялась кинутся наперерез беспощадным головорезам даже понимая, что шансов нет. Она была настоящей.

Украденные мгновения. Украденное счастье.

— Она была счастлива, — продолжил он, и в этих словах была такая пронзительная, не детская боль, что я физически её почувствовала. — Только с ним. Только когда их никто не видел.

И это было худшей правдой из всех. Не то, что они ушли, а то, что они ушли, оставив нас с осознанием того, что счастье существует, но оно недолговечно. Оно уходит. Оно всегда уходит. Оно хрупче хрусталя. И если его не беречь, оно рассыпется крошкой в твоих руках оставив болезненную память.

Сейчас же брат вёл машину с той же сосредоточенной молчаливостью. Он не взял Борзова. Машины карателя не было у дома. Тишина в салоне давила, гудела в ушах.

— Гас, куда ты меня везёшь? — наконец не выдержала я, вцепившись в край сиденья.

Он свернул с главной дороги в пролесок, и я сразу узнала местность. Сердце заколотилось где-то в горле, а пальцы похолодели. Впереди показались кованые ворота особняка Бестужевых.

— К Бестужеву, — отрезал он, и в его голосе не было ни злобы, ни удовлетворения.

Машина проехала через ворота и плавно остановилась на гравии. Агастус выключил зажигание, взял с переднего пассажирского сиденья кожаный портфель, чуть больше обычного дипломата.

— Они приняли условия, — тихо произнес он, выходя и захлопывая дверь с громким звуком который сильно контрастировал с его спокойным лицом.