Травница для маршала орков. Яд на брачном пиру - Нина Тимолаева Страница 12

— Она приходила в себя? — спросила Ясна.

— Ненадолго. Бредила.

Ясна проверила пульс, губы, зрачки. Не лучше, но и не хуже. Уже подарок судьбы.

Когда она собиралась уходить, Эйра вдруг едва слышно прошептала, не открывая глаз:

— Не тот…

Ясна замерла.

— Что не тот?

Веки дрогнули.

— Кубок… Дарга сказала… не тот…

Слова рассыпались, как мокрый пепел, и невеста снова ушла в тяжёлую полудрёму.

Ясна выпрямилась очень медленно.

Значит, не просто перестановка. Эйра тоже это заметила или слышала слова Дарги. Кто-то подменил порядок чаш до выхода в зал. Может быть, невеста должна была получить не золотой кубок вовсе. Может быть, яд предназначался другому.

Когда она вышла в коридор, Рагнар ждал у стены, скрестив руки на груди. За его спиной колыхался свет факелов, и тень от широких плеч тянулась по камню длинной чёрной трещиной.

— Ну? — спросил он.

— Эйра бредила про кубок. Сказала: «не тот».

— Это значит?

— Что Дарга не сошла с ума перед обрядом. Она и правда заметила подмену.

Рагнар некоторое время молчал.

— Тогда либо били по невесте, но ошиблись в чаше, — сказал он, — либо били по другому человеку, а досталось ей.

— И если второе, — тихо отозвалась Ясна, — то надо понять, кто должен был пить из золотого кубка после неё.

— Я.

Это прозвучало так спокойно, будто он говорил о порядке умывания перед сном.

Ясна знала это и раньше. Но одно дело — знать рассудком, другое — услышать в узком коридоре среди спящей крепости и тени двух мертвецов. На миг ей представилось, как золотой край касается не губ Эйры, а этого слишком неподвижного рта, как маршал делает один глоток и не успевает даже понять, что именно почувствовал.

Непрошеная картина была столь ясной, что Ясна ощутила злость — на убийцу, на крепость, на самого Рагнара за то, что стоит здесь целый и холодный, будто смерть, уже заглянувшая ему в лицо, была всего лишь ещё одним неприятным делом на вечер.

— Поэтому ты и не отпустишь меня, — сказала она.

— В том числе.

— Боишься, что я соберу травы и сбегу вниз до рассвета?

— Боюсь, что убийца решит: раз ты умеешь замечать лишнее, тебе стоит перерезать горло раньше, чем ты назовёшь имя.

Его голос не дрогнул, но Ясна вдруг очень отчётливо поняла: он говорит не ради впечатления. Не запугивает. Не красуется. Просто выкладывает на стол ту правду, от которой сам уже не отворачивается.

— Ты всегда так разговариваешь с теми, кого оставляешь под защитой? — спросила она.

— Только с теми, кто путает защиту с любезностью.

Она фыркнула.

— А ты, видно, путаешь благодарность с послушанием.

Тёмный взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах ровно на то мгновение, которого хватило Ясне, чтобы пожалеть о собственном тоне.

— Нет, — сказал Рагнар. — Я вообще не жду от тебя благодарности.

И, чуть помедлив, добавил:

— Только ума.

Почему эти два слова ударили по ней сильнее любой грубости, Ясна не поняла. Может быть, потому, что прозвучали как признание — вынужденное, сухое, но настоящее. Он не доверял ей. Она не доверяла ему. И всё же уже опирался на её голову так же, как она — на его силу, позволявшую двигать крепость одной командой.

Это и было хуже всего.

Такие союзы редко рождаются по доброй воле.

— Мне нужны травы из моего дома, — сказала она после паузы. — Корень кровохлёбки, сушёная рябиновая кора, горький мох из синего ящика и маленький медный котелок с длинной ручкой. Если Эйра доживёт до рассвета, мне надо будет варить отвар.