Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2 - Алексей Хренов Страница 120

Он прошёлся вдоль линии узников, не спеша и лениво. Издалека окинул взглядом Лёху, дошёл до противоположного конца строя и начал что-то орать на японском, резко, отрывисто. Потом сделал несколько показательных взмахов клинком.

Сабля свернула в воздухе.

Первое тело беспомощно упало набок.

— Суки… — пробормотал Лёха, уже не чувствуя боли в вывернутой кисти и пиля верёвку с утроенной силой.

Конец августа 1938 года. Квартира профессора Ржевского, город Москва.

Павел Рычагов, долго шаркал ногами о коврик перед дверью квартиры профессора. Подошвы и так блестели, будто только что из сапожной мастерской, но он упорно тёр, выигрывая секунды, лишь бы не тянуться к звонку. Приехал он сюда не потому, что хотел, а потому, что не мог иначе.

Наконец решился, нажал кнопку. Внутри коротко тренькнул звонок. Несколько секунд тишины — и дверь распахнулась. На пороге стояла Надя, заметно поправившаяся, с округлившимися щеками, в совершенно бесформенном домашнем платье. Она замерла на миг, потом узнала Павла, распахнула дверь шире и улыбнулась.

— Проходи! — её голос звенел. — Ты же Паша, от Лёши привёз новости⁈ Он написал, правда всего один раз из Владивостока. Я ему тоже всё написала. Несколько раз, и даже отправила один… или больше.

Павел неловко шагнул в прихожую, повесил фуражку на крючок и почему-то не решился развязать шарф.

— Там почта ходит плохо, — пробормотал он, глядя в пол. — Всё равно что на деревню дедушке писать.

Надя смотрела на него широко раскрытыми глазами, пытаясь прочесть на лице то, что он пока не решался сказать.

— Ты понимаешь, Надежда… — Павел замялся. — В общем… Лёша не вернулся из вылета.

Он выдохнул, и в прихожей стало так тихо, что слышно было, как стучит маятник часов в гостинной.

Надя словно не сразу поняла. Улыбка застыла, глаза ещё светились ожиданием, губы были приоткрыты, будто она собиралась задать вопрос. Потом она моргнула и шагнула назад, хватаясь за дверной косяк.

— Не вернулся? — спросила она почти шёпотом.

Рычагов кивнул.

— Да… Он как всегда шёл замыкающим. У них турели новые и связь… они прикрывали остальных. Потом видели, как у него мотор вспыхнул, и он пошёл со снижением. Но ты не волнуйся, они со штурман прыгнули, штурман видел парашют, раскрылся.

Надя вцепилась в косяк и всё ещё смотрела мимо Павла, словно пытаясь представить то небо, где огонь сжирал крыло, а её Лёша тянул машину вверх.

— Они тогда попали под зенитный обстрел, — продолжил Павел, словно обязан был выговорить каждую деталь. — Японцы попали им прямо в крыло… Тут Рычагов спохватился и замолчал.

Она отвернулась к стене, её плечи дёрнулись, но слёз не было. Только длинная пауза и сбившийся вдох.

— Ты держись, — сказал Павел, шагнув ближе. — Он вернётся. Лёха обязательно вернётся. Просто надо подождать. Он наверняка попал к китайским партизанам. Они умеют прятать своих. Вернётся, только не скоро. Надо подождать.

— Вот их со штурманом сфотографировали перед вылетом, — и Павел протянул ей фотокарточку, переданную ему корреспонденткой из Комсомольской Правды, где двое молодых парней задорно улыбаясь, смотрели в объектив.

— Он вернётся. Надо подождать… — повторила она глухо, взяв карточку и медленно сползла вниз, хватаясь о косяк.

В прихожей послышался кашель. На пороге появился профессор, седой, в домашнем халате. Он нахмурился, посмотрел на дочь и перевёл взгляд на Павла.