Год Горгиппии - Софа Вернер Страница 123

На мгновение я даже проваливаюсь в усталый сон, но что-то пугает меня, колет в бок, вынуждает подскочить. Спустя пару задыхающихся вдохов и выдохов я всё ещё ничего не понимаю и начинаю злиться. Даже здесь не получается отдохнуть без страха. Слышу шорохи, которых быть не может. А огнива для света я с собой не взял – и сам виноват, что затушил имеющийся.

— Ну вот победил я – и что? – бурчу, вовсе не рассчитывая на вразумительный ответ. Солнце переходит на еле различимые намёки, знаки, а я совсем не жрец, я прямолинейный малый с отбитой сотнями падений головой. – Меня отправляют к Тебе с подношениями, но и я сам – часть этих подношений. И у меня всего одна просьба от наших народов – дай немного отдохнуть от жары. Мы не можем возделывать еду и работать в разгар Твоего света под открытым небом. Я ради этого и побеждаю в Играх. Жажду твоей милости ко нам всем, Солнце.

Наверное, я говорю слишком смело и прямо. Жрецы всегда наставляли, чтобы я намекал и ничего не требовал, иначе Солнце разгневается ещё сильнее. Но теперь я слишком зрелый и уставший. Которые Игры я вынужден до крови расшибать лоб об этот мрамор, чтобы мои старания и самоотверженность были оценены. Словно прыжка в длину – недостаточно. Прыжка через перекладину – недостаточно. Даже быстрого бега не хватит на откуп. Из изящного искусства атлетика становится зрелищным геройством, где каждый соревнующийся должен показать себя на пределе. Я сам сегодня испил себя до дна, когда, не уступив сопернику, позволил ему пасть без сознания в состязании на выносливость. Мёртв ли он теперь? Есть ли в том моя вина? Эти вопросы мучают.

К ногам что-то липнет, и я вскакиваю. Рукой нащупываю икры – какими вздутыми, чужими они мне кажутся в темноте! Я не привык долго находиться в помещениях настолько прохладных. Жара – вот мой постоянный спутник. Но храм освещается Солнцем только во время жертвоприношений, в другое же – здесь сыро от моря, затхло от камня и только через специальные отверстия по бокам попадают свет и ветер. Лучи Солнца не достают до меня, лишь лёгкий сквозняк касается тела, лежащего на камнях. Так и ощущается величественная царская могила? После погребального костра останки обычно сгребают воедино, откладывая кости, – ссыпают в глиняную вазу, а ту ставят в мраморную ячейку под памятную табличку. Все мы заканчиваем в мраморе или под ним – и на века заперты в нём, как я здесь и сейчас.

— Мне всё равно! – смелею я, массируя измученные ноги. – Можешь мучить и пугать, покровитель. Я и так тебе всю жизнь посвятил.

Теперь, когда я согнулся, чувство тела возвращается ко мне. Иногда думаю, что я и сам выточен из камня, а после вспоминаю – нет, мой живот слаб и внутри него тянет, если я долго не ем; нет, мои пятки изрезаны мелким песком до шрамов; нет, спина ноет, если я долго стою на ногах, – в общем, я совсем мягкий и не такой прочный, каким хочу казаться.

Но когда меня почитают как полубога, я обмякаю от сладких людских речей, плыву по их течению и позволяю молве лепить меня, собирать подтёкшую глину подпорками, запечатывать меня обратно в отлитую отцом форму чемпиона.

Прохлада храма сменяется привычной духотой, пожаловал Восход. Он покровительствует мне даже охотнее, чем его Отец, – Боги поменьше всегда среди нас, просто носят маски. Однажды я целовал женщину с божественным взглядом, ярким и пленительным; и дрался с мужчиной, приставившим к моему горлу клинок в винных питейных, и у него был тот же взгляд – это Восход почтил меня своим присутствием… А быть может, я перебрал с голодовкой и у меня сильно кружилась голова в оба эти раза.