1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев Страница 132

Дюваль замолчал, глядя на пустой стул перед собой. Потом перевёл взгляд на меня.

— Я когда-то в детстве сбежал от собаки, — сказал он. — Нет, не так. Собака сбежала от меня. Я её нашёл, привёл домой, а она ушла. И я до сих пор иногда думаю — где она? Жива ли? Помнит ли меня? Глупо, правда? Собака — она и есть собака. Но я её ждал. Долго ждал. Может быть, я её до сих пор жду, представляете?

Он помолчал, разглядывая свои руки.

— В Париже, — продолжил он, — я видел человека, который торговал эхом. Он продавал его в банках. Представляете? Приходишь к нему, он открывает банку, и ничего не происходит. Потому что эхо живет пока банка закрыта, но его не слышно. Но ты всё равно покупаешь, потому что хочешь верить хоть во что-то. Жак был моей банкой. Теперь банка пуста.

— Вы пришли поговорить о Жаке? — спросил я.

— Я пришёл спросить, где Жак, — Дюваль посмотрел на меня спокойно, без напряжения. — Вы сказали, у него заболела мать. У него нет матери. Значит, он уехал по другой причине. Или не уехал вовсе. И это меня беспокоит. Не только потому, что он был хорошим парнем. А потому, что в моей профессии, когда люди начинают исчезать, это значит, что здесь становится очень опасно.

Он вытащил из кармана табакерку, открыл, понюхал, но не щепотку, а так, для порядка. Закрыл, убрал обратно.

— Вы знаете, я ведь не просто так к вам пришёл, — сказал он. — Вы тоже хороший парень, честно. Вы мне нравитесь. Я мог бы спросить у соседей, у хозяина постоялого двора, у той женщины, что торгует рыбой на набережной. Но я пришёл к вам. Потому что вы — последний, кто его видел. Вы — человек, который сидит с ним в одной комнате. Вы — тот, кто должен был заметить, что с ним что-то не так.

— Послушайте, Дюваль, старина. Ничего я не заметил, — сказал я.

— И вот это меня беспокоит ещё больше, — Дюваль вздохнул. — Вы не заметили. Я не заметил. Никто не заметил. Значит, мы все перестали замечать то, что происходит у нас под носом. А это плохой знак. Очень плохой.

Он встал, прошёлся по комнате. Остановился у окна, посмотрел на улицу.

— Вам не кажется, что Льеж стал каким-то душным? — спросил он, не оборачиваясь. — Я не про погоду. Про воздух. Такой воздух бывает перед грозой, когда всё замирает и ждёт. Ждёт, когда ударит. И ты тоже ждёшь, хотя не знаешь, куда ударит. И от этого становится только хуже.

Он повернулся ко мне.

— Знаете, я бы на вашем месте уехал, — сказал он. — Не потому, что я за вас беспокоюсь. Хотя это тоже. Но вы — человек, который сидит в этой конторе, разбирает письма, смотрит на пустой стул. Вы из тех, кто может не заметить, что гроза уже началась. А когда заметите, будет поздно.

— Это всё очень интересно, но, знаете, у меня дела, — сказал я.

— Дела, — он усмехнулся. — У всех дела. У Жака вот тоже были дела. А теперь он исчез, и никто не знает, куда. Может быть, он в Кюрасао. Вы бывали в Кюрасао? Говорят, райское место. А может быть, он в канаве. Может быть ему уже всё равно. Я не знаю. И вы не знаете. Никто не знает. А когда никто ничего не знает — это самое опасное.

Он подошёл к двери, остановился на пороге. Обернулся.

— Я, пожалуй, последую своему совету, — сказал он. — С меня хватит. Я сматываю удочки. В Льеже становится слишком много вопросов и слишком мало ответов. А я этого не люблю. Это плохая пропорция.