Литания Длинного Солнца - Джин Родман Вулф Страница 137

Тем временем одна из девиц где-то рядом, по правую руку, шептала вполголоса, сыпала, сыпала непристойностями пополам с богохульством:

— Пас-удоглот, лохмать твою, Пас-шлюхоимец, язык Эхидне своей засунь между ног, срамную щель до глотки вылижи…

Казалось, говорящая сама не ведает, что несет, а может, даже не сознает, что говорит вообще.

— Молю и тебя простить нас, живых, – продолжал Шелк, вновь начертав четками над укрытой носовым платком головой мертвой девушки знак сложения. – И я, и многие другие нередко поступали с тобой не по совести, дочь моя, причинив тебе бессчетное множество зол и обид. Не держи их в сердце, начни жизнь, следующую за жизнью, в невинности и чистоте, простив все тебе причиненное.

Слова эти Шелк подкрепил еще одним символом вычитания.

Статная девица с мелкими, тугими кудряшками цвета спелой малины зло сплюнула.

— Для чего это все? Ты что, не видишь: она ж уже коченеет! Мертва она и ни слова из твоей болтовни, лохмать ее, не слышит!

На последних словах ее голос дрогнул, осекся, и Шелк понял: сквернословила она.

Крепче прежнего стиснув в ладони четки, он склонился над телом еще ниже. Литургия прощения вплотную приблизилась к кульминации. Палившее в затылок солнце казалось раскаленной железной дланью самого Двоеглавого Паса, вдавливающего его в землю и в то же время неумолимо требующего, чтоб он без запинки, чеканно произнес каждое слово священных речений, не отклонился от требника ни в одном жесте.

— Я же властью мне данной навеки прощаю тебя во имя всех бессмертных богов. Прощаю и разрешаю тебя от грехов во имя Всевеликого Паса, во имя Божественной Эхидны, во имя Сциллы-Испепелительницы…

Здесь требник позволял, сделав паузу, перевести дух, и Шелк не преминул этим воспользоваться.

— Во имя Предивной Мольпы, и Сумрачного Тартара, и Высочайшего Иеракса, и Премудрой Фельксиопы, и Беспощадной Фэа, и Могучей Сфинги, и всех меньших богов.

На миг палящее солнце, неизвестно отчего, показалось ему дырявым лампионом, покачивавшимся, коптившим под потолком, в «Петухе».

— Иносущий также прощает тебя, дочь моя, ибо я говорю и от его имени, – прошептал Шелк.

Осенив покойницу еще одним, последним знаком сложения, он встал с колен и оглянулся на статную девушку с малиновыми кудряшками. К немалому его облегчению, она оказалась одетой.

— Будь добра, принеси мне что-нибудь подходящее, чтобы накрыть усопшую. Ее срок здесь подошел к концу.

Орхидея принялась за допрос брюнетки с припухшими глазами:

— Нож чей? Ее? Ты-то наверняка должна знать!

Брюнетка, бесстрашно просунув руку меж столбиков перил, выдернула кинжал из раны.

— Нет, вряд ли. Такую штуку она б мне, скорее всего, показала, а я его в первый раз вижу.

Журавль, спустившись вниз, склонился над мертвой, пощупал ее запястье, а спустя секунду-другую присел на корточки и приложил к боку девушки аускультатор.

«С какой же неохотой признаем мы переход к состоянию, именуемому смертью! – уже далеко не впервые подумалось Шелку. – Еще бы: оно ведь никак, никак не может казаться нам естественным…»

Освобожденная от кинжала рана начала кровоточить гораздо обильнее: Шелк явственно смог расслышать сквозь визгливый гвалт, как капли крови усопшей стучат о выщербленные кирпичи мостовой внутреннего двора. Перестук их явственно напоминал неровное, сбивчивое тиканье неисправных часов.