Павший - Анна Щучкина Страница 137

Сыворотка текла по кровеносным сосудам. Волк внутри подал голос, глухо, осторожно: «Не рви цепи раньше времени». Я отозвался дыханием: раз – короче, два – длиннее. Выдох, как шаг назад от пропасти. Держись, старина. Не показывай клыки, они ждут их появления больше, чем истины.

Комната начала меняться. Стены словно отодвигались, потолок поднимался выше. Запахи становились ярче, звуки – отчетливее. Я слышал, как стучат сердца людей, сидящих за столом, чувствовал запах их пота, их страха, их решимости. Сыворотка не просто размывала границы между правдой и ложью, она обостряла все чувства до предела.

— Повтор, – спокойно произнес писарь, макая перо в чернильницу. – Где шатт?

— Там, где мои, а не ваши, – сказал я уже медленнее, чувствуя, как слова становятся тяжелее, будто превращаясь в золотые слитки.

Перо скрипнуло, оставив на бумаге след моего ответа. Писарь не стал уточнять, кого я имею в виду.

Он уже знал. Но даже не представлял, о чем пишет. А я помнил, как Асира заплетала косы перед боем, как распускала их вечером, когда мы оставались наедине. Помнил ее смех, похожий на звон серебряных колокольчиков, и ее слезы, горькие, как полынь.

— Тогда второй вопрос, – продолжила бабуля. – Жив ли Рейн?

Внутри на мгновение потянуло холодом, как у брода, где глубина обманывает глаза, где дно проваливается в неизвестность. Я не дрогнул, хотя сыворотка правды текла в венах, требуя откровенности.

— Он натворил достаточно, чтобы вечно жить в народной памяти, – ответил я через боль.

— Слова – не убежище, – повторила бабуля фразу, которую я уже слышал. – Ты сам это говорил.

— Я часто говорю правду, – улыбнулся я, чувствуя, как эта самая правда дается все труднее. – Хочется, чтобы люди запоминали хорошее.

Сыворотка вязала суставы, словно невидимые веревки опутывали каждую мышцу. Время расползалось, как лед под весенним солнцем.

Волк рычал в глубине души, требуя освобождения. Он жаждал крови и мести за все, что они сделали с нами. Но я держал его на цепи из воспоминаний об Асире.

— Когда ты предал свою родину? – спросила бабуля, будто бы в самом деле пытаясь понять. – Ради чего?

— Это было давно. – Я кашлянул, хотя пытался усмехнуться. – И неправда. Ее я не предавал.

В комнате повисла тишина. Даже перо писаря замерло над бумагой. Они ждали чего-то другого – оправданий, жалоб на судьбу, попыток свалить вину на обстоятельства. Но я не собирался им этого давать. Мой выбор был сделан сознательно, и я не сожалел о нем.

— Любовь – не оправдание измены, – сухо заметила бабуля.

— А присяга – не брачная клятва, – ответил я.

Один из агентов Предела сдвинулся, собираясь что-то сказать, но бабушка подняла палец в предупреждающем жесте. В допросной комнате нет места праведному гневу. Здесь правят холодный расчет и профессионализм.

Но я видел, что мои слова задели бабулю. Возможно, они напомнили ей о тех временах, когда она сама была молодой и верила в высокие идеалы. Когда стражи служили не карателями, а щитом, защищавшим невинных от хаоса войны.

— Запиши. – Бабуля кивнула трусу с пером в руке. – Этапирование по первому маршруту. В столице будут задавать вопросы без повторов.

— Там времени зря не теряют, – согласился я. – Сразу казнят. Без всякой лишней болтовни.

— Если хочешь поговорить, у тебя еще есть шанс, – отозвалась она с той же бесстрастностью. – Потом его не будет.