Моя. По праву истинности - Виктория Кузьмина Страница 138

— Катастрофа, – констатировала Селеста, сгребая лопаткой свой неудачный эксперимент.

— Ничего, первый блин всегда комом, – успокоила я ее, наливая новую порцию теста. – Смотри, вот так, плавно…

И пошло-поехало. Скоро на тарелке начала расти стопка золотистых, ажурных блинов. Мы напекли их много, и Селеста, освоив азы, даже начала импровизировать. Одни мы начинили тушеным мясом с луком, другие оставили просто сладкими – для варенья и сметаны.

Работая, мы болтали. Сначала о пустяках – о погоде, о том, как быстро растает снег. Потом разговор как-то сам собой перетек на Сириуса.

— Он был ужасным сладкоежкой, – сказала Селеста, смазывая маслом горячий блин. На ее лице играла нежная, ностальгическая улыбка. – Безумно любил все сладкое. Мне приходилось прятать конфеты, печенье, варенье… Но он все равно находил. Или прислуга его баловала. Не могли устоять перед этим взглядом, знаешь ли. Большие такие глаза, смотрел и все, сердце растаяло.

Она засмеялась, коротко и звонко, вытирая тыльной стороной ладони мучную пыль со щеки.

— И вот однажды он просыпается утром, а у него щеки, как два спелых помидора! Красные, горячие. В мелкую пупырку. Диатез, конечно. Наш доктор чуть не поседел. Пришлось все сладкое убрать под жесткий-жесткий запрет. И тогда мы все чуть не поседели. Я уверена у меня тоже есть седые волосы просто их не видно!

Она помолчала, помешивая мясную начинку, и ее смех стих, сменившись смесью любви, гордости.

— Я тогда поняла, что дипломатия и Сириус это две несовместимые вещи, – произнесла она, и в ее голосе снова задрожали смешливые нотки. Она обернулась ко мне, ее глаза блестели. – Ты не представляешь, что этот поганец вытворил!

Она села на кухонный стул, отложив лопатку, и начала размахивать кухонным полотенцем, уже задыхаясь от смеха.

— Ему было пять лет! Пять! И он… он пошел вон в тот лесок, – она махнула полотенцем в сторону окна, – и полез на дерево! Чтобы добыть себе мед! Потому что если нельзя конфет, значит, надо найти альтернативу! Логично же?

Я слушала, и мое сердце сжималось то от умиления, то от смеха. Я видела это: маленького, упрямого мальчишку с решимым взглядом алых глаз, карабкающегося на высокое дерево.

— Его, конечно, погрызли пчелы, – продолжала Селеста, вытирая уже настоящие, смешные слезинки с ресниц. – А мне пришлось снимать его оттуда. Я тогда в новом платье была, шелковом, очень красивом… и полезла за ним. Мы вернулись… о, боги! – она закатила глаза, но смех не утихал, – грязные, в смоле, и погрызенные! У меня губы распухли, как… как клювы у уток на картинках в журнале по сельскому хозяйству! А у него одна щека вот такая! – она показала размер с небольшой апельсин.

Она сидела, трясясь от беззвучного смеха, облокотившись на стол, и в этот момент она казалась такой счастливой.

Я смотрела на нее и видела. Видела того самого мальчика, который был готов на все на пути к цели. Время шло, он становился взрослее, сильнее, целеустремленнее.

Менялись масштабы: не мед из улья, а любовь женщины, не дерево во дворе, а стена запретов и врагов. Но суть оставалась той же. Если нельзя – он найдет способ. Если преграда – он перелезет, пересилит, сломает. Ради того, что считал своим.

— Он всегда таким был?

Селеста перестала смеяться. Ее взгляд стал мягким, глубоким, полным материнской мудрости, что прощает любую дерзость, потому что видит в ней силу.