Белая королева - Евгения Сафонова Страница 138

Он говорил, а ледяная звезда мерцала словно в такт смеху, которым могла бы заливаться сейчас белая госпожа Холмов.

Я остановил его сердце одним колдовским словом. Я развеял его тело в пыль вместе с ледяной звездой.

Я вернулся домой и, пролетев по лестнице сквозь нарисованный лес, без стука вошёл в комнату дочери.

Она так и сидела на окне. Она встретила меня испугом и непониманием в лице, всё ещё почти детском, и на мой приказ одеваться и собирать вещи ответила лишь: «Куда?»

— Подальше отсюда, – сказал я, один за другим отпирая сундуки с её вещами и выкидывая оттуда книги, краски, изрезанные платья. Искомое я отыскал под кроватью – и, вытащив верёвку из шёлковых лоскутов, сунул её под плащ. – Не беспокойся о принце. Он больше не придёт.

Я должен был выбрать другие слова. Я должен был всё сделать иначе. Но тогда я был слишком зол на неё, на себя, на дочь мельника, на госпожу Холмов. На ублюдка, ставшего пылью у древесных корней. Всё, на что хватало моих сил, – поставить плотину этому гневу, удерживать его в груди, не позволить хлынуть в горло и прорваться криком.

Тучи в её глазах сверкнули молниями:

— Что ты с ним сделал?

— Отныне он нас не побеспокоит. Но я не уверен, что мои чары смогут защитить нас теперь. Мы уходим.

— Я никуда не пойду. Не с тобой. – Сквозь родные черты вдруг проступило лицо её матери, словно статуя, до поры скрытая под водой. – Он всё мне рассказал! Мои родители – король с королевой! Ты украл меня у них, словно злобное чудище из сказок!

— Твой принц хотел одного: сесть на трон подле тебя.

— Он принц, зачем ему это?

Я рассказал ей про цветы в корзинке дочери мельника, про солому и золото, про ночные визиты её матери, про сделку и плату. Про владыку, под чьим знаменем я ходил, и участь младших монарших сыновей. Про награду, назначенную за её спасение, и королевское вероломство.

Она слушала не перебивая, словно и не дыша. Такая же неподвижная, посмотрела на ножницы, возникшие в моей руке, когда я закончил.

Я думал, что знаю, как спасти нас, как освободить её, не вынуждая прятаться под мороками.

— Ты увидишь мир, как и хотела, – сказал я, прежде чем взяться за прядь её длинных, прекрасных лисьих волос – и обрезать её под корень. – Не как моя дочь – как сын. За всё нужно платить. За свободу тоже.

Она молчала, пока волосы падали на пол, шёлком покрывая камень.

Она не шелохнулась, даже когда я отступил от неё, смешной и взъерошенной, как гусёнок.

На кровати я оставил штаны и рубашку, в которых любой теперь принял бы её за мальчишку. Я велел ей сложить в небольшой сундук вещи, которые она не хочет бросить здесь, и, заперев дверь, ушёл делать то же с собственными.

Когда я поднялся обратно, чтобы забрать моё дитя в жизнь за пределами башни, комната была пуста.

Подбегая к окну, я надеялся, что дочь сплела новую верёвку взамен отнятой. Может, даже из собственных волос. Они так и лежали на полу горой красного золота, но люди умело обманывают себя, когда не хотят верить истине.

Я перегнулся через подоконник, на котором мы встречали закаты, на котором она ждала своего принца, на котором она потеряла волосы и любовь. Я посмотрел вниз.

И конечно, увидел отнюдь не верёвку – у подножия башни, на такой далёкой отсюда траве.

Я держал её изломанное тело в руках, по которым текла ещё тёплая кровь. Я пытался исцелить её так отчаянно, как никого и никогда. Но нельзя исцелить то, что покинула жизнь.