Узоры прошлого - Наташа Айверс Страница 140

— Да и отец ваш… человек рассудительный. Мещанина к дочери, купчихе первой гильдии, не допустил бы.

Потому Ковалёв и взял в конце лета крупные подряды в Коломне на строительстве каменных складов при торговом дворе. Работа шла споро, расчёт был исправный. С того подряда и с расчёта за строительство нашего каменного корпуса он и собрал большую часть объявленного капитала, а недостающее занял под честное слово.

Затем он пошёл в магистрат, объявил состояние, внёс сбор и записался в третью гильдию, а после публикации в «Ведомостях» пришёл свататься.

— Особо не надеялся, — сказал он негромко. — Пока вас с Савелием у калачной не встретил.

Ковалёв ни разу не говорил о любви, да и не сумел бы, наверное. Зато он всегда был рядом и смотрел так, что под его взглядом мне становилось жарко и вспоминался наш поцелуй.

Официальная помолвка состоялась через три недели в доме моего отца.

Алексей приехал не один. С ним был суровый на вид пожилой мужчина — из тех, кто работает больше, чем говорит. Лицо его было обветрено, плечи широки, руки крепкие, жилистые. Голубые глаза смотрели внимательно, с лёгким прищуром. Сходство было настолько явным, что представлять его не требовалось.

Я сразу поняла — отец.

Молчал он ещё больше, чем мой Алёша. И что особенно тронуло меня — Ковалёв его не стеснялся. Держался рядом, с уважением, без тени неловкости.

Одеты оба были нарядно в новые кафтаны и начищенные до блеска сапоги. Ковалёв-старший то и дело поправлял ворот, будто тот ему мешал — видно, не привык к такой парадной одежде.

Отец сам вышел навстречу гостям. Они обменялись поклонами, сказали друг другу несколько слов приветствия и прошли в гостиную.

Я сидела, сложив руки на коленях, и чувствовала себя девицей на выданье. Впрочем, так оно и было: замуж я, Катя Гордеева, выходила первый раз в жизни.

Мужчины встали напротив.

— Прошу руки вашей дочери, — сказал Алексей прямо, протянув мне руку.

Отец посмотрел на меня.

— Что скажешь?

Я поднялась и коснулась ладони Ковалёва.

— Согласна.

Аксинья подала хлеб и соль — каравай лежал на вышитом рушнике. Алёша отломил кусок и подал мне. Я приняла и откусила, как полагалось.

Отцы перекрестили нас и по очереди благословили образами.

С того вечера Ковалёва уже называли «женихом», а меня «невестой».

Иван подошёл и крепко обнял меня, поздравляя. В этом объятии было и одобрение, и забота. Марья, впечатлительная моя девочка, расплакалась от волнения и радости. Аксинья тут же шикнула на неё и отправила на кухню — «не время слёзы лить», — хотя у самой глаза были на мокром месте.

Когда я обняла Тимофея, он уткнулся мне в плечо и тихо засопел. Я чувствовала, что он тревожится. Весь вечер он сидел чуть поодаль, не сводя глаз с жениха, слушая внимательно. Защитник из него растёт серьёзный.

А вот Савелий разошёлся: радовался, скакал вокруг нас, то и дело вставлял своё слово, словно боялся, что его забудут в таком важном деле.

В последующие дни его пыл ничуть не угас. Он сообщал о сватовстве каждому, кто попадался нам на пути, с видом необыкновенной важности — будто сам его и устроил:

— А у нас теперь жених!

С утра и до вечера он пел частушки и песенки:

— Жених, жених — да не простой, а с золотой головой!

Когда Ковалёв приносил гостинцы, сынок щурился и говорил с притворной строгостью: