Год Горгиппии - Софа Вернер Страница 145

— Ваш отец. – Тут уж я фыркаю. И лошадь фыркает. Атлет фыркает тоже. – Не Он, а настоящий.

Видимо, даже лучшие атлеты Союза не сильно верят в историю, что моя мать распутничала в покоях с пришедшим к ней Солнцем. Либо не верят, что я унаследовала что-то стоящее для их победы. Если команды моих соперников делают всё, чтобы их предводители победили, то мои же наоборот – сомневаются, что я буду полезна в достижении их долгожданной победы.

— Кажется, это ненастоящие Игры, – обычно людей раздражает, когда я капризничаю; оттого я решаю подпортить настрой и второму атлету тоже. – Значит, по-настоящему в них не одержать победу. Только… силой духа. Богам нравится такое. – Я тычу пальцем в напряжённую, лощённую маслом руку не без отвращения. – Ты бы прикрылся, а не то подгоришь. Скорость плавления льда быстрее твоей прыти, братик.

Я отряхиваю руки, хлопнув в ладоши, словно хочу смести лишний песок. И, отвернувшись, гордо вышагиваю обратно – к остатку нерадивой команды. Оттуда лучше всего видится страшная дистанция до пропасти. Издали наши Игры и правда кажутся ненастоящими. Песок не обрамлён красивым мрамором, а люди – скорее грязные и неразборчивые, чем праздные и радостные. Они беспорядочно машут своими малыми опахалами, чтобы выдержать духоту, установленную Солнцем. Мы как сад под куполом в Институте Горгиппии. В прозрачной ловушке из чего-то переплавленного, найденного остатком от прошлой жизни провинившихся предков.

Как выглядели их последние Игры? Те, в которых был потерян тот факел?

Я ловлю себя на том, что моя грудь вздымается чаще, а сердце бежит вперёд зримого мгновения, на сотни ударов опережая всех остальных. Стараясь унять своё волнение, я сворачиваю от людной линии подготовки и упираюсь в скалу, чтобы перевести дух. На мгновение прикрываю глаза, и под ногами становится мягко, как на водах недоступного мне Моря – по крайней мере, так я представляла себе ту ненадёжность, которую Оно несёт за своей мутной зелёной сутью.

В себя прихожу, когда ощущаю под носом странный запах. Чья-то бледная рука держит чашу с белёсой жидкостью.

— Выпей. Ты измучена голодом.

Голос что-то обо мне знает. Я пытаюсь отказаться, но его обладатель хватает меня за запястье с силой и вынуждает глянуть на себя.

— Ты ничего не ела. Голод не даст тебе силы, – настойчиво повторяет Лазарь. Его светлые волосы сияют в свете моего Отца, а лицо исказилось от беспокойства, попытки взбодрить меня любой ценой. Я измучилась от той жидкости, которую нам предлагают Боги, и потому перенимаю чашу с отвращением и подозрением и делаю это рывком, лишь бы от меня отстали.

— Что это? – запах мне тошнотворен, но пустое нутро откликается на него благой жаждой. Я сознательно ограничиваю себя в трапезах с тех пор, как поступила в Институт и осознала своё несовершенство, но это угощение не даёт мне оценить свой вред или пользу. На чаше не нацарапано никаких знакомых знаков, которые могли бы подсказать мне, что налито внутри.

— Молоко кобылы.

— Чьё? – в ужасе переспрашиваю.

— От лошади. Это то, из чего аварцы делают сыр. Ты окунала его в мёд во дворце наверняка. Пей. Это подношение, твоё сиятельство. Ты не смеешь отказаться.

Когда делаю первый глоток, ещё не подозреваю, насколько в самом деле голодна. Я не могу вспомнить, когда в последний раз сидела за столом и жевала ли я хотя бы лепёшку, прежде чем Боги выставили нас соревноваться перед ними. Возможно, вечные существа не в силах понять человеческих слабостей – ни еды, ни любви они по-настоящему познать не способны.