Попаданка. Замуж по принуждению - Юлий Люцифер Страница 146

— Я думаю, — выдохнула я, — что вы слишком долго жили так, чтобы самому себе не позволять различать.

Тишина.

Метка слабо, глубоко, почти болезненно пульсировала.

Потому что опять — попала.

Он опустил взгляд на секунду.

Потом снова поднял.

И в его глазах уже не было ни лорда, ни защитника дома, ни чудовища, ни привычной железной воли.

Только мужчина, который, кажется, устал прятать именно это.

— Тогда слушай, — сказал он очень тихо. — Если бы дело было только в долге, я бы оставил тебя в покоях и строил защиту вокруг. Если бы дело было только в вине, я бы не позволил тебе войти в круг, а силой вытащил бы обратно. Если бы дело было только в желании что-то исправить, я бы не отдал тебе медальон, книгу и все остальное, что делает тебя опаснее для меня самого.

Я не дышала.

Вообще.

Он сделал еще полшага ближе.

Теперь между нами почти не осталось воздуха.

— И если бы дело было только в старом страхе потери, — продолжил он, — я бы не смотрел на тебя так, как ты боишься.

Вот оно.

Сказано.

Не “любовь”.

Не “чувства”.

Не красивые признания.

Хуже.

Честнее.

Потому что именно этого я и боялась больше всего — не слова, а того, как он действительно смотрит.

Метка полыхнула.

Я почувствовала его вину за отца, за мать, за алтарь, за дом — и рядом с ней то, что уже нельзя было назвать ничем, кроме темного, тяжелого, невозможного притяжения ко мне.

Настоящего.

Без удобной лжи про долг.

Без спасительной ширмы.

И меня это пробило сильнее, чем нужно.

Сильнее, чем можно было выдержать спокойно.

Поэтому я сделала то, что умею лучше всего, когда слишком страшно.

Укусила.

— Прекрасно, — сказала я хрипловато. — И что теперь? Предлагаете мне красиво шагнуть в бездну вместе с вами и посмотреть, что останется живым?

Он не отступил.

Не обиделся.

Только посмотрел так, будто уже и сам сто раз задал себе тот же вопрос.

— Нет, — сказал он. — Я предлагаю тебе не врать, будто ты стоишь на краю одна.

Проклятье.

Вот это уже было почти невозможно выдержать.

Потому что правда.

Потому что я действительно давно уже стояла там не одна.

Потому что после той ночи, после круга, после Агнес и всей этой кошмарной правды между нами больше не осталось безопасной дистанции.

И потому что часть меня уже перестала хотеть ее обратно.

Я резко закрыла глаза на секунду.

Потом открыла.

И тихо, почти устало спросила:

— А если я все-таки шагну?

Он ответил так же тихо:

— Тогда я пойду следом.

Вот.

Именно это и было бездной.

Не страсть. Не поцелуй. Не метка.

Это.

Когда двое уже понимают цену шага и все равно не отворачиваются.

Я стояла и смотрела на него, пока где-то внизу дома звенела посуда, скрипели двери, шагали люди. Жизнь продолжалась. Дом делал вид, что остается тем же.

А мы — нет.

Мы уже не были теми, кто впервые спорил у двери северной галереи.

Не были мужем и женой по принуждению, которые только и умеют ранить друг друга словами.

Не были жертвой и спасителем.

Не были даже просто связанными меткой.

Мы стояли на краю и уже оба знали, что отступить по-настоящему больше не получится.

— Тогда, — сказала я почти шепотом, — это и правда бездна.

Уголок его рта дрогнул.

Не в улыбке.

В чем-то темнее и теплее одновременно.

— Да.

Потом он все же отступил.

Совсем чуть-чуть.

Давая мне пространство.

И за это я была благодарна сильнее, чем хотела бы.