Узоры прошлого - Наташа Айверс Страница 146

Во дворе тихо. Дом новый — ладный, стекло в окнах настоящее, не слюда. Конюх лошадей принял.

Катя встретила нас в столовой. На столе альбомы для образцов, портновские ножницы, лоскуты, тесьма, нитки, да образцы узоров, над которыми она, видно, сидела целый день.

Жена поднялась из-за стола, разминая поясницу.

— Ну вот, — сказала она, обнимая нас по очереди. — Пришли наконец. Ужин уже давно готов.

Живот уже заметен. Небольшой, но я всякий раз взглядом задерживаюсь. Она уверена — сын будет. А мне всё едино. Лишь бы жива была да здорова.

Я подошёл, руку на живот положил. Она улыбнулась — тихо и ласково. И тепло в груди так стало. Катенька радоваться умеет — делу, узору, дому, детям… мне.

За столом говорили о деле. У моего батюшки за разговоры и ложкой по лбу прилететь могло — чтоб не болтали да не мешали еде. А матушка, бывало, и по губам шлёпнет: «Молчи да жуй». А в нашем доме Катя иначе завела: и поедим, и день обсудим, и дело.

Иван про новый железный вал рассказывал — крепче, да глаз нужен. Савелий тут же разгорячился, руками машет:

— А ежели рейки пустить, чтоб полотно ровно шло… да ещё планкой прижать сверху…

Катя слушала его внимательно, с той своей тихой улыбкой, что появлялась у неё всякий раз, когда мальчишки принимались рассуждать о деле. Я видел: она и сама уже знает, как лучше. Да редко скажет прямо — больше направит, а там гляди — и сами до ума доходят.

Тимофей ел быстро, аккуратно. В голове у него свои расчёты — школа, книги, учителя. Четырнадцатый год всего, а держится степенно.

Марья альбом показала — образцы для выставки. Катя кивнула, похвалила — и девчонка лицом просветлела.

Я ел молча и смотрел на жену. Любовался. Как голову склоняет, когда думает, как открыто смеётся и охотно хвалит детей.

Иногда она ловила мой взгляд. И я чувствовал, как у меня внутри поднимается жар, но держался.

Дети рядом. Иван взрослый — всё видит. Да и я не мальчишка, чтоб голову терять.

Катя разговор свернула первой. Марья ушла. Иван с бумагами задержался. Савелий покрутился ещё, да мать его спать отправила.

Дарья со стола убрала. Аксинья поворчала для порядка и на кухню подалась.

Катя ушла в горницу.

Я Ивана по плечу хлопнул — и следом.

Дверь на засов закрыл. Обернулся.

Стоит.

В тонкой сорочке, с распущенными волосами. Тяжёлая тёмная волна спадала на плечи.

Она подошла ближе и положила ладонь мне на грудь.

Я и не знал прежде, что женщина может быть такой… отзывчивой. Горячей. Смелой.

Свет лампы ложился на её кожу тёплым золотом. Шея тонкая, хрупкая. Лицо открытое, без жеманства. Глаза смотрят прямо — и в них огонь. Тот самый, что вспыхивает, когда она спорит о деле… и когда смотрит на меня.

Я иной раз думаю: до неё будто вполсилы жил.

…А ведь всё началось с брани. Помню то утро. С рассвета по стройкам. Лес не привезли. Людей перебросили на другой подряд — заказов много, простой дорог. Купцы торопят: «к сроку», «к празднику», «к ярмарке». А про капризную купчиху, мать Ивана Кузьмина, я уже был наслышан: заказ менялся каждый день. Велел держать её от меня подальше. Пусть сперва решит, чего хочет, а уж потом людей гоняет.

Но она всё равно ворвалась. Как морозный ветер в оконную щель — резкая и колючая.

Глаза — злые, ясные. Без притворства. Я не успел опомниться, как она налетела на меня. Я её подхватил — гвозди ж под ногами. Лёгкая как пёрышко. И сердитая. В груди вдруг тесно стало. Тогда-то и понял — пропал.