Крепостная с секретом. Стиральный переворот - Александра Каплунова Страница 146

Белье теперь отстирывалось лучше. Прачки, как и с выжималокой, поначалу испугавшиеся, что останутся без работы, быстро поняли, что стало легче, а барин не думал никого увольнять. Напротив, он задумал расширить прачечное дело — принимать заказы из соседних имений, да и из города, что в двадцати верстах был.

Мне и правда платили семь рублей в месяц, деньги нешуточные. Да и оброк я платила исправно. Так что впервые в жизни (в этой, по крайней мере) у меня появились собственные сбережения. Даже подумывала купить себе новое платье, или даже два. Но пока оставляла деньги — мало ли, на что потом сгодятся.

Избу мне предложили другую, но я решила по итогу, что довольно будет сделать ремонт в этой, что времени много не заняло. Все ж я тут уже обжилась, а в новом месте снова будет неспокойно, обиход налаживать… Кое-какую мебель только добавила. И постель обновила.

Работалось мне теперь тоже не в пример легче и интереснее, чем в прачечной. Целые дни в раздумьях, в чертежах, в изобретениях. А еще барин стал приглашать меня иногда на беседы — обсуждали дела имения, новые планы. Часто заставал меня за письменным столом, склонившуюся над книгой. И стоило услышать его шаги, как сердце начинало биться чаще, но я строго приказывала себе не думать ни о чем таком.

Раз в неделю Александр Николаевич собирал всех работников имения, от конюхов до кухарок, и спрашивал, чего им не хватает для работы, что можно улучшить. С непривычки люди молчали, но потом осмелели. Оказалось, у каждого были свои задумки, как сделать работу легче и быстрее.

Барин слушал всех внимательно, а я записывала каждую мысль. Потом мы вместе разбирали предложения, думали, как воплотить. За три недели успели сделать уже немало: новые тележки для перевозки сена, которые не так часто ломались; умывальники для работников; даже новую печь в кухне, что меньше дров потребляла, но жар давала сильнее.

У Фридриха Карловича я вызывала смешанные чувства — с одной стороны, он видел пользу от моей работы, с другой — настороженно относился к рвению Александра Николаевича к переменам. В его подвижном и открытом лице иногда проскальзывала тревога, когда он смотрел, как мы с барином вместе разбираем какой-нибудь чертеж или склоняемся над образцом нового устройства.

Гаврила пытался со мной заговорить несколько раз. Встречал у калитки, или у колодца, или просто у дороги. И мне с одной стороны было боязно заговорить с ним снова, но и обижать его еще больше не хотелось.

Нам обоим нужно было время все обумать. И когда прошло уже больше недели, я все же позволила ему высказаться.

— Дарья, — он был серьезен, как и всегда, — прости, что так вышло тогда. Не так я все сказал, не то имел в виду. Я ведь только о тебе думаю, о том, чтоб не обидел тебя никто.

— Знаю, Гаврила, — я и правда уже немного успокоилась и сумела самой себе это объяснить. — Знаю, что ты добра желаешь. Только пойми и ты меня — не могу я быть не собой, не могу зарыть то, что Бог дал.

Он кивал, но в глазах его читалась глубокая тоска. Сможет ли он принять эту мою сторону, только время покажет.

— Только... не забывай меня совсем, — добавлял он тихо. — И если что нужно будет — приходи. Всегда помогу.

— Спасибо, — я коснулась его руки, как бывало делала прежде. — И ты... знай, что я всегда тебя выслушаю, если что.