Криминалист 6 - Алим Тыналин Страница 15

День рождения. Три минуты. Поздравил и повесил трубку. Не похоже на любовника, звонящего тайком, любовники звонят чаще, дольше, в необычное время, из автоматов, а не из кабинета, где медсестра видит каждый номер.

Оставался долг. Двадцать две тысячи.

Дэйв дозвонился до кредитора, Ричарда Фрейзера, семьдесят один год, дядя по отцовской линии, пенсионер, живет в Филадельфии. Разговор был короткий.

Да, одолжил племяннику двадцать две тысячи на земельный участок. Нет, без процентов, семейное дело. Расписка у нотариуса, контора «Голдстайн энд Уэбб» на Уолнат-стрит. Дэйв проверил, расписка существует, датирована мартом семьдесят первого, полтора года назад, задолго до смерти Уэстона.

И последнее, алиби. Фрейзер утверждал, что ездил на конференцию.

Дэйв проверил, это была Ежегодная конференция Американского общества кардиологов, Чикаго, «Хилтон» на Мичиган-авеню, с двенадцатого по семнадцатое сентября. Фрейзер зарегистрирован как участник, выступал с докладом четырнадцатого, счет из отеля на шесть ночей, с двенадцатого по восемнадцатое.

Посещение подтверждено тремя коллегами, с которыми Дэйв поговорил по телефону. Шесть дней из последних шести недель жизни Уэстона Фрейзер провел в Чикаго.

Если отравление хроническое, а двести восемьдесят нанограммов предполагают регулярное введение малых доз на протяжении нескольких недель, а не однократное, то Фрейзер физически не мог вводить яд шесть дней из этого периода.

Я сидел за столом в конференц-зале и смотрел на аккуратные стопки документов, разложенные Маркусом, рецептурные журналы слева, телефонные записи в центре, финансовые справки справа. Три стопки. Три линии расследования, ведущие к одному человеку, и все три упирающиеся в стену.

Фрейзер чист. Долг семейный. Телефон молчит. Рецепты в порядке. Алиби на шесть дней. Три дня потрачены на человека, чья единственная вина в том, что он лечил пациента и жил по соседству летом.

— Снимаем наблюдение, — сказал я. — Возвращаем рецептурные журналы.

Маркус кивнул. Без комментариев, без «я же говорил» или «что дальше». Маркус не комментировал ошибки, ни свои, ни чужие. Собрал журналы, убрал в коробку, вынес.

Я закрыл папку Фрейзера. Отодвинул на край стола, к стопке закрытых дел.

Потом открыл блокнот. Тот самый, с записями первого визита к вдове, коричневая обложка, исписанные страницы, карандашные пометки на полях. Перелистал до последней записи, сделанной в прихожей дома на Тилден-стрит, когда завязывал шнурок ботинка и увидел кухонное окно. Мелкий почерк, торопливый, написанный на ходу:

«Наперстянка на подоконнике. Декоративная?»

Я подчеркнул «декоративная» и поставил рядом вопросительный знак. Потом второй.

Потом достал справку Дэйва по Маргарет Уэстон, лежавшую в общей папке, и перечитал раздел «образование и трудовая биография». Строка, на которую раньше не обратил внимания, мелькнувшая среди дат и адресов:

«1940–1943, обучение в школе медицинских сестер при больнице Джорджа Вашингтона, Вашингтон, округ Колумбия. Диплом зарегистрированной медсестры (RN). 1943–1948, медсестра в хирургическом отделении больницы Джорджа Вашингтона. 1948, увольнение по собственному желанию (замужество).»

Медсестра. Пять лет в хирургическом отделении. Человек, умеющий делать инъекции, знающий медицинскую терминологию, понимающий, как действуют лекарства. Человек, вышедший замуж за богатого лоббиста в сорок восьмом и с тех пор не работавший ни одного дня, но сохранивший навыки, полученные за пять лет у больничных коек.