Год Горгиппии - Софа Вернер Страница 160

— Либо правило, либо я стреляю в тебя, – предупреждаю шёпотом, топчусь в уверенности, что стрелы в моих руках не лишены особенной способности попасть в бога.

Тут же звучит очередной горн, который оглашает волю учредителей Игр – как они себя называют, чтобы придать происходящему смысл. Я не видела этих людей в полисе или в Институте. Они кажутся и юными и старыми, и синдами и колхидцами – словно сшиты по одному лекалу. Не думаю, что это настоящие люди. Возможно, Боги лишь водят нас за нос – как Солнце сжимает арену Игр до одного поля, как Море создаёт воду, так и Земля, моя покровительница, создаёт видимость ненастоящей толпы. После встречи с ней мне как будто видна часть обмана. Я зла и разочарована тем, как они очернили мою заветную мечту.

— Наглая степная псина… – цедит соперник сбоку. Я не реагирую на него. Пусть и дальше подпитывает мою злость; мне нужны силы идти на таран в одиночку против Богов.

Солнце снисходит ко мне, чтобы объяснить желаемую правду. Правда снисходит – становится размером чуть больше обычного мужчины, цепляет образ дорогих одежд и материализуется рядом с доской-меткой. У него тёмная кожа, золотые, как у Ксанфы, волосы, и я распознаю впалые бесконечно яркие глаза без зрачков. Смотреть в такое неживое лицо тяжело, но мне приходится держать осанку.

Я киваю ему, выдавая неискреннее поклонение. Лира же и второй соперник падают на колени. Внутренне прошу их встать, но сказать вслух не смею – нужно отдать этот момент Богу, чтобы вынести и выиграть соревнование.

— Твоя дочь вся в Тебя, Солнце, – я улыбаюсь Ему, и притворную доброту моего голоса поддерживает фантазия о том, что Ксанфа могла бы стать мне названой сестрой по беде. – Ты меньше, чем кажешься издалека.

Солнце мерит меня нечеловеческим взглядом, расплавляя остатки решимости. Невозможно ощущать себя равной Ему, всё равно чувствую, как что-то давит меня к земле, усиливая усталость и боль.

— Объясни мне свою задумку! – говорю я будто раздражённо, надеясь спровоцировать Бога. Вряд ли Ему понравится оправдываться перед девчонкой.

Я развожу перед Ним руками, указывая на бронзу на себе, на лук и стрелу, – я ощущаю себя обманчиво уверенной в этот раз, словно мне никакой опасности не грозит. Однако основная опасность стоит передо мной в лице прожигающего Солнца, которому хочется наказать меня за то, что я выскочка.

— Точно ли ты оправилась от вспышки? – спрашивает Он меня прямо, наклоняя голову. Вместе с ним шуршит и неправдоподобно пышная копна волос, рассыпанных по Его плечам.

— Я знаю, что делаю, – уверенно киваю. Народ Союза измучен засухами, но всё равно молится Солнцу и даже ради его милости устраивает Игры. Даже несмотря на вспышку – хворь, которая жестока и усиливается, если так прикажет её создатель. Солнце делает ко мне шаг, и я ощущаю, как подёргивается кругом меня жаркий воздух, а с брови в глаз срывается капля пота. Сильно щиплет, и я стараюсь сморгнуть, упуская Бога из виду.

— Тебе нужно попасть в метку, только и всего. Ты умеешь стрелять, ты унесла множество жизней. Прими же это испытание как достойное и действуй.

Солнце тут же отворачивается от меня, и сквозь слёзы я могу более ясно увидеть оторопевших людей и саму себя в искажённом отражении на золотых пластинах, украшающих его спину. Перед ним испуганно расступаются, опустив головы, и меня мутит от зрелища этой покорности. Я кисло поворачиваюсь к собственному мраморному столу, упёршись в прохладный камень руками. Лук, еле удерживаемый в ладони, дрожит, и вместе с этим звенит тетива.