Невеста по ошибке для альфы из клетки - Ксения Соболева Страница 168

На крыльцо мы поднялись почти одновременно. Барсик уже ждал внутри у двери. Как он успел слезть с подоконника и переместиться к входу, оставалось загадкой. Но, с другой стороны, коты вообще редко подчиняются человеческой логике, а мой теперь ещё и, кажется, участвовал в стайной дипломатии.

Он подошёл ко мне, обнюхал ботинки, край джинсов, повязку на руке, потом поднял морду и посмотрел в глаза.

— Я знаю, - сказала я. - Отчёт задержан. Обстоятельства непреодолимой силы.

Барсик мявкнул.

— Да, опять архив.

Он мявкнул громче.

— Нет, я не принесла тебе ничего из архива. Во-первых, там всё ужасное. Во-вторых, ты бы всё равно не оценил.

Громов тихо произнёс:

— Он спрашивает, вернулась ли ты целиком.

Я медленно повернулась к нему.

— Не начинайте.

— Не начинаю.

— Мой кот не задаёт экзистенциальных вопросов.

Барсик в этот момент ткнулся лбом в мою ногу. Осторожно. Без укуса, без демонстративного оскорбления, без привычного «ты моя мебель, но плохая». И у меня вдруг защипало глаза. Очень некстати. Нельзя плакать на пороге старого дома стаи после того, как ты не плакала в последнем секторе, когда отец сказал, что мёртв. Или можно? Кто вообще теперь устанавливает правила? Бюро? Контур? Марта? Барсик? Наверное, Барсик. Он хотя бы честен в своей тирании.

— Вернулась, - сказала я коту тихо. - Не знаю, целиком ли. Но вернулась.

Громов ничего не сказал. Спасибо ему за это.

В гостиной нас уже ждали. Дом снова стал штабом, только теперь в нём было меньше нервной суеты и больше тяжёлого, взрослого понимания: мы вернулись не с ответом, который всё заканчивает, а с ответом, который открывает новую войну. На столе стояли кружки, чайник, хлеб, какая-то горячая еда под полотенцем, миски, документы, планшет Павла, инструменты Луки и медицинский набор Савельева. Синяя книга отца лежала рядом с камином, закрытая. Я на секунду задержала на ней взгляд. Там, на последней странице, были строки, которые привели нас к двери. Буква Л. Золото. Выбор. И теперь книга молчала. Не знаю, радовало меня это или пугало.

— Сначала осмотр, - сказал Савельев.

— Сначала ключ, - сказал Павел Игоревич, прижимая золотой ключ к груди.

— Сначала все сядут, - сказала Марта.

Все сели.

Даже Громов.

Я посмотрела на него с искренним восхищением.

— Невероятно.

— Что?

— Вы сели до медицинского принуждения.

— Тактически.

— Конечно.

Савельев фыркнул.

— Тактически он сейчас получит перевязку, иначе я забуду, что давал клятву лечить, а не добивать.

Громов снял куртку. Лицо у него осталось спокойным, но когда ткань потянула плечо, браслет на моей руке коротко потеплел. Я посмотрела на него. Он - на меня. И тут же отвёл взгляд так, будто это я нарушила его личное право скрывать боль от всех живых и неживых объектов. Очень жаль. Это право давно требовало пересмотра.

— Рана, - сказала я.

— Знаю.

— Просто проверяю, что вы тоже знаете.

— Знаю.

— И что вы не собираетесь сделать вид, что это декоративная особенность.

— Лиза.

— Елизавета Андреевна, если собираетесь спорить.

Он замолчал.

Марта улыбнулась краем губ.

— Становится полезной.

— Она была полезной с первого дня, - сказал Громов неожиданно.

Я застыла.

Не потому что фраза была громкой или нежной. Нет. Он сказал это почти буднично, пока Савельев разматывал старую повязку. Но именно поэтому она и ударила. С первого дня. С камеры. С крови на печати. С моего ужаса, злости и полного непонимания, почему жизнь решила выйти из-под контроля через бородатого альфу в специзоляторе. Он не сказал «мешала, но потом пригодилась». Не сказал «стала полезной». С первого дня.