Кухарка поневоле для лорда-дракона - Юлий Люцифер Страница 169

Сначала подошел к шкафу у дальней стены, открыл нижнюю дверцу и достал бутылку чего-то темного и два небольших стакана.

Я подняла брови.

— Это что, у нас будет семейная хроника под крепкое?

— У нас будет правда. Для нее лучше сидеть.

— Очень вдохновляет.

— И не должно.

Он налил по чуть-чуть.

Один стакан поставил передо мной.

Я даже не спросила, что там.

В этот момент мне было уже все равно.

Если нужно слушать такую историю — пусть хотя бы с огнем внутри, а не только вокруг.

— Мирена появилась в доме не потому, что ее искали, — начал он.

Голос был ровным.

Слишком.

— Ее привезли после сильной зимней бури. Нашли на северной дороге полумертвой, с обморожением и жаром. Обычную женщину с такой дорогой дом бы не заметил. Но отец почему-то заметил.

— Почему?

— Потому что в ту же ночь у него сорвался огонь.

Я медленно выдохнула.

— И рядом с ней стало тише.

— Да.

— Сразу?

— Нет. Не как у нас.

Я подняла на него взгляд.

Он понял.

Конечно.

— Медленнее. Грубее. Через сопротивление. Отец был хуже меня. Жестче. Ближе к краю.

— И она все равно осталась.

— Сначала ее не спрашивали.

Вот эта фраза ударила особенно мерзко.

Потому что да.

Конечно.

Сначала женщину всегда не спрашивают.

Потом удивляются, почему она не благодарна за спасение.

— Дальше, — сказала я тихо.

Он сделал глоток и продолжил:

— Первые недели Мирена была просто больной женщиной под присмотром. Потом — женщиной, которую начали держать ближе к кухням верхнего крыла, потому что после ее еды отец становился тише. Потом — женщиной, которую дом начал замечать.

— Как полезную.

— Да.

— Как же я ненавижу это слово.

— Я знаю.

— Нет, не знаете. У вас для него слишком много мужского спокойствия.

На секунду что-то дрогнуло у него в лице.

Почти боль.

Почти признание, что да, и это он уже понял глубже, чем хотел бы.

— Потом? — спросила я.

— Потом отец влюбился.

Вот так.

Просто.

Без красивых оборотов.

И, наверное, именно поэтому у меня внутри все сжалось сильнее.

Потому что история перестала быть абстракцией окончательно.

— А она?

Он помолчал.

— Да.

— Уверены?

— Нет.

Потом добавил уже тише:

— Но думаю, да. Потому что она не ушла, когда еще могла.

Это была очень женская фраза.

Очень настоящая.

И очень страшная.

Потому что да. Иногда любовь видна не в словах и не в счастливых главах, а в том, что женщина остается ровно на одну беду дольше, чем следовало бы.

— Кто начал первым давить? — спросила я.

Он ответил сразу:

— Совет дома.

— Не внешние роды?

— Нет. Внешние подключились позже. Сначала свои.

— Конечно.

— Потому что свои увидели самое опасное раньше всех.

— Что именно?

Он посмотрел прямо.

— Что рядом с ней отец становился не слабее. Свободнее.

Я закрыла глаза на секунду.

Вот.

Вот где всегда настоящая причина.

Не “она отвлекала”.

Не “она сбивала с долга”.

А то, что мужчина рядом с определенной женщиной начинает жить не так, как удобно дому.

И это для любого рода страшнее пожара.

— И что они сделали?

Он поставил стакан.

Очень аккуратно.

Слишком.

Я уже знала: сейчас будет то, что и спустя годы в нем все еще стоит поперек горла.

— Сначала убеждали. Потом требовали убрать ее из верхнего крыла. Потом стали искать родословную, чтобы вписать ее в удобную зависимость. Не нашли.

— И?

— Тогда начали делать из нее угрозу.