Год Горгиппии - Софа Вернер Страница 175

— Вы своей преданностью к Играм заслужили это! Заслужили радость, праздник совершенства и истинных идеалов. А этот раз… – и Солнце вновь бросает на нас полный отвращения жест. – Будем считать эту неудачу началом великого пути.

Слова Солнца не просто ранят изнутри, а скорее вспарывают острым клинком из колхидской стали. Земля двигает наши пьедесталы снова вровень, и мы втроём валимся на песок. Даже Ксанфа не смогла удержать себя – я, кажется, услышала её тихий всхлип.

— И всё же я хочу сохранить память об этих великих новых Первых Олимпийских играх.

— Да, Солнце, давай! – кричат из толпы.

— Увековечить то, чего мы больше никогда не допустим.

— Конечно, Солнце, как скажешь!

— Пусть величайший творец Союза удостоит нас скульптуры – мы оставим её здесь, в храме. Пусть первые избранники Богов благословляют атлетов на труды над своим телом и духом.

— Это награда, Бог наш!

— И пусть будет так.

По толпе волной проходит странный шепоток. На нас указывают пальцами – но по-особенному учтиво, заинтересованно и восхищённо. Разглядывают, как мы выглядим, словно в нашей растрёпанности и усталости нашлось что-то особенное. Солнце призвал посмотреть на нас, и все узрели.

Оглушительный хлопок в ладоши. Вместе с олимпийским факелом гаснет и Солнце, уступив безымянной ночи. Ночь эта тёмная настолько, что люди на стадионе кричат, суетятся и падают друг другу в ноги, стараясь отыскать хоть какой-нибудь свет. Боги, устав от Игр, возвращаются в свои чертоги и оставляют нас размышлять, были ли они здесь вообще.

ИРАИД

Бессознательно Где-то в мастерских Института

Стоило наступить темноте, и усталость взяла надо мной верх. Я лишь прикрываю глаза, надеясь на мгновение отвлечься от всего происходящего и осознать ночь, но отсутствие света роняет меня куда-то глубже в себя, чем мне хотелось бы. Утонуть в самом себе – очень подходящий конец для избранника Моря-изгоя.

Под прикрытыми веками, во сне, я совсем не нахожу покоя. Измотанное тело гудит, и вместе с тем постоянно чувствуется запах нездоровой плоти – я бы хотел удержаться за ногу, которой нет, но призрачная боль выворачивает без шанса её перехватить или утолить. Потеря тяготит меня, но память мучает сильнее: все пять шагов всплывают вместе со мной из темноты, и они не олимпийские. Первым шагом стал пожар. Вторым шагом была попытка скрыть сильнейший ожог. Третьим шагом стала тренировка на досках в море. Четвёртый шаг отмечен зловонной болезнью до кости. Пятый шаг – крупное лезвие в руках лекарей, которые уже ничего не смогли исправить, только спасти от ухудшений. «Вспышка унесла только ногу, какое счастье», – сказали мне в лицо.

Победная подачка Солнца ощущается ещё хуже мною пережитого. Я не успеваю даже понять, что на деле предстоит Лазарю, – скульптура, и ладно. Но она должна быть большой и должна воспевать наши недостатки как дурной пример, чтобы атлеты не хотели быть похожими на нас и стремились к лучшему. Солнце уличил нас в неудачах, сделал виновниками некрасивых Игр, и я не смог с ним поспорить. Как учитель, я чувствую себя обязанным хотя бы заступиться за учениц, которые научились атлетике так хорошо, что заслуженно стали избранницами Богов. Но из меня вышел плохой Путеводный – они последовали за мной, и вот куда я их привёл.