Год Горгиппии - Софа Вернер Страница 182

Он показывает мне её с довольной улыбкой, а затем бросает на истёртый пол. Застывшая ткань не разбивается, словно тоже теперь каменная.

— Вы будете всегда радовать Союз своим присутствием. Они будут молиться вам в храме на месте стадиона. – Лазарь с натугой переставляет чаши, крепит к прутьям-ручкам верёвки, упрямо продолжая своё пророчество. – Я украшу ваши головы венцами из золота, серебра и бронзы, но сначала…

Он дёргает за крепления, груз поддаётся сильным рукам и медленно поднимается. У меня заканчиваются слёзы, и горесть сменяется смирением с неизбежностью. Я хочу спросить, но угадываю ответ в глазах творца. Лазарь подготовил эту хищную смесь для нас.

ШАМСИЯ

Правая сторона композиции Лазаря

Я уступаю переговоры другим, потому что за подготовкой к Олимпийским играм не успела выучить языка жестокости. Помыслы Лазаря уж точно не чисты. Даже тогда, когда я сидела в его мастерской, моё нутро не подводило меня, хоть доброта между нами и была. Он умеет разрушать и скреплять заново, а потому становится страшным для меня существом.

— Но чтобы стать Богами – не должны ли мы желать этого сами? Как же мы будем способны управлять всеми? – шепчу сама себе, но стены отражают мою боль, обращая во всеуслышание.

— Вы быстро научитесь. – Лазарь вездесущ и отвечает мне. – Это никогда не было выбором. Оттого Боги так тяготели к развлечениям, им слишком скучно сидеть в тайных чертогах…

Лазарь отбивает слова, как сталь о наковальню. Ираид шумно дышит. Мы в каменной ячейке, похожей на комнату, вот только ощущается она погребальной ловушкой. Я смотрю на лук и стрелу так упрямо, что они начинают подрагивать. Щурюсь, чтобы присмотреться, – действительно небольшое движение есть, как будто руки, уставшие от перенапряжения, понемногу становятся вновь подвластными мне.

В надежде на ослабление яда я пытаюсь двинуть древко стрелы. Представляю, как напрягаюсь всем телом, и эту мысленную силу вкладываю в кончик пальца, чтобы хотя бы чуть двинуть им. Получается! Волоски, выпавшие из кос, щекотно прилипли ко лбу. Но я чувствую их! Совсем издали, как будто во сне, и всё же начинаю перебарывать эту скованность. Осталось немного вытерпеть, и у меня получится вырваться и спасти остальных.

— Я не хочу этого.

— Шама, нас ведь уже давно не спрашивают, чего мы хотим, – как-то по-особенному взросло отвечает мне Ксанфа.

— И я не смогу.

— Вот это точно неправда, – она усмехается. – Тебе под силу всё. Представь, что это очередная дистанция.

Я пытаюсь вспомнить её: лицо с ямочками, светлый пушок на щеках, который виден только против света солнца, золотые, как отлитые по форме кудри, даже на вид немягкие. С самой первой встречи Ксанфа казалась мне ожившей мозаикой, боспорским украшением, драгоценностью своего отца и уже привычной всем полубогиней. Я ждала её вознесения после Игр, когда столб под ней метнулся вверх. Почему Отец не признал её? Неужели побоялся, что она займёт Его место?

— Лазарь сказал мне, что наступила ночь. Солнце оставил наш мир.

— Ты веришь ему?

— Я вижу: и в мастерской, и в проходе нет никакого отблеска и света. За спиной Лазаря сплошная темнота.

Она обращена к творцу лицом и знает больше, чем способна увидеть я. Мне приходится довериться слуху, и каждое новое приготовление Лазаря звучит для меня опаснее, чем предыдущее.