Тот, кто вырезал моё сердце - Кассиан Маринер Страница 19

— Ты тоже страдаешь? — спросила я тихо, касаясь шершавой поверхности. — Тебя срубили, оторвали от корней, привезли сюда...

Внезапно я поняла, что всё делала неправильно. Я пыталась заставить дерево блестеть. Я терла его силой, как врага. А Хань Шуо говорил: «Уступить, чтобы победить».

Я отложила жесткую траву. Взяла кусок мягкой шерстяной ткани. Нанесла на дерево немного воды, смешанной не с песком, а с древесной золой — самой мелкой, как пудра и начала не тереть, а греть быстрыми, легкими движениями, едва касаясь поверхности. Трение рождало тепло, тепло поднимало из глубины пор дерева его собственные масла.

Я закрыла глаза и слушала дерево под пальцами. Сначала оно было мертвым, потом теплым, а потом оно начало... петь. Едва слышный, высокий звук резонанса.

Час пролетел за часом. Я не чувствовала усталости. Я чувствовала, как дерево раскрывается мне навстречу. Чернота становилась глубокой, бездонной, шершавость уходила, сменяясь маслянистым блеском.

К рассвету третьего дня я закончила половину балки. Когда солнце ударило в высокие окна, я отступила на шаг.

Часть бревна была серой и пыльной, но вторая половина... Она была черной, как ночь, и в ней, как в темном зеркале, отражалось мое лицо: усталое, грязное, с кругами под глазами, но я видела каждую прядь своих волос.

Дверь скрипнула. Я обернулся. Хань Шуо стоял на пороге. Он выглядел свежим, одетым в безупречное белое ханьфу. Он подошел молча, обошел балку и остановился напротив обработанной части. В черном зеркале дерева отразились его золотые глаза.

Я затаила дыхание. Сейчас он найдет изъян. Сейчас скажет, что это недостаточно хорошо.

Он провел пальцем по поверхности. Палец скользнул без звука.

— Ты сменил технику, — сказал он, не оборачиваясь.

— Да, Мастер. Песок царапал. Зола... зола мягче. Она будит масло.

Хань Шуо выпрямился и посмотрел на меня. Взгляд был долгим, изучающим.

— Зола — это то, что остается после огня, — произнес он задумчиво. — Смерть дерева помогает ему воскреснуть в новой форме. Ты понял суть алхимии, Лин И.

Он подошел ближе. Я почувствовала запах сандала и холода, исходящий от него.

— У тебя есть еще полтора дня, чтобы закончить вторую половину. Если закончишь — я разрешу тебе смотреть чертежи Павильона.

Мое сердце подпрыгнуло. Смотреть чертежи! Это была награда, о которой я и не смела мечтать. Это значило — учиться. По-настоящему.

— Но, — его лицо снова стало суровым. — Посмотри на себя. Ты шатаешься. Твои руки дрожат. Иди спать. Четыре часа. Если ты упадешь в обморок на балку, я тебя не подниму.

— Спасибо, Мастер!

Я поклонилась и поплелась к выходу. Ноги были ватными, но душа пела.

* * *

Я проспала четыре часа мертвым сном. Мне снилось, что я — дерево, растущее на вершине горы, а Хань Шуо — ветер, который пытается меня согнуть, но вместо этого полирует мои ветви до блеска.

Проснулась я от голода и шума во дворе. Быстро умылась, затянула бинты (кожа под ними горела, кажется, там появились волдыри) и вышла. Во дворе стояли повозки, груженые лесом. Но что-то было не так. Дядюшка Шэнь бегал вокруг, размахивая руками, а возницы, грубые мужики в грязных безрукавках, смеялись и сплевывали на чистые камни двора.

— Это ошибка! — кричал Шэнь. — Мастер заказывал отборный кедр! А это что? Это дрова!