Тишина - Влада Ольховская Страница 2

Потом пришла боль. Не душевная, нет, ощутимая телом, странная и как будто неуместная. Рина даже не поняла сначала, откуда она исходит, да и не хотела понимать. Потом знания появились сами собой: почему-то не получается дышать. Легкие замерли в момент выдоха, когда она еще видела перед собой Илью. Потом был взрыв, были крики, и она так и не сумела сделать вдох. Легкие не разворачивались, как порванные штормом паруса. Сердце, кажется, не билось… Она знала, что это невозможно. Но там, в груди, появилась болезненная тяжесть, как будто настоящее сердце вырвали, заменив куском льда с бесконечно далекой Европы.

Это было плохо. О Рине забыли, успокаивали тех, кто плакал и кричал. Ей не пытались помочь, потому что думали: она в порядке. По крайней мере, пока. Вот заплачет, тогда и нужно будет утешать ее! И никто не замечал, как она бледнеет, как становятся синими губы, как рот беззвучно открывается в отчаянной попытке сделать вдох… Если бы кто-то сказал ей, что от горя невозможно дышать, она бы лишь снисходительно улыбнулась в ответ и сказала, что это просто красивая метафора, на самом деле тело настроено на выживание, всегда! А получилось вот как… Без Ильи выживать не хотелось.

Перед глазами темнело, спазм не проходил, тишина не отпускала. Только вот страха почему-то не было… Даже облегчение пришло. Ей не придется до конца принимать новый мир, не придется признавать всю бесконечность горя. Немного боли — и все решится само собой. Уже решилось… Какая-то часть ее разума, еще не поглощенная тишиной, а потому безжалостная, холодно напомнила Рине, что даже прямой эфир в космосе идет с существенной задержкой.

Кажется, полчаса… Да, что-то такое. Илья умер за полчаса до того, как она увидела его. Он улыбался ей, она была счастлива, так счастлива… Она не знала, что он на самом деле мертв и все вокруг него мертвы… Она не верила в это и не хотела бы верить, но ей просто не оставили выбора.

Она думала об этом, когда ее затянуло в темноту. Она искренне надеялась, что уже не проснется.

Проснулась, конечно же. Ей никогда не везло по-настоящему… Хотя нет, не честно, один раз повезло — когда она встретила Илью. Удача будто выдала ей тогда аванс, который приходилось возвращать до сих пор. Но, судя по тому, что Илью отняли, платы так и не хватило.

Рина не помнила дни, которые последовали за трагедией, не полностью так точно — так, отрывки, которые ничего на самом деле не значили. Вот тогда уже были слезы, крики, мольбы… Она не задумывалась о том, что говорила, да ее никто и не слушал. В первое время с ней даже не общались, понимали, что это бесполезно. Делали уколы и отправляли обратно в пустоту в надежде, что время исцелит душу точно так же, как исцелило тело.

В чем-то они были правы: боль и отчаяние отступили. Рина даже научилась врать, что у нее теперь все в порядке. Потому что иначе у нее спрашивали: что ей нужно? Чем помочь? А она никак не могла объяснить, что помочь уже нельзя. Угрызений совести Рина не чувствовала, потому что ей лгали в ответ — о том, что все наладится и она научится быть счастливой без Ильи, если отпустит его.

Но отпустить она не могла, как не могла и удержать — со смертью этот трюк не срабатывает. Рине и правда нужно было наладить жизнь заново, найти хоть какую-то цель, которая прочертила бы крошечную тропинку через непроглядный мрак. И она честно пыталась, искала… А потом подумала: какого черта вообще? Почему она должна отказываться от собственных желаний просто потому, что какие-то люди, потрясающие дипломами психологов, сказали ей, что это правильно? Даже если Ильи больше нет, она готова была держаться за него.