Пожираюший - Полина Щербак Страница 21

Я набираю ещё воды, отношу в санитарно-бытовой отсек, ставлю подогреваться. Хочется смыть с себя события последних трёх дней. Когда я возвращаюсь в общую комнату, Белая уже спит на кровати прямо в одежде. Ну как так можно вообще? Ладно хоть обувь сняла. Я подхожу и трясу её за плечо.

— Эй, ты мыться пойдёшь? Я тебе воду отдельно греть не буду.

— Холодно, – бормочет сквозь сон Белая и сворачивается в комок.

Да, здесь действительно прохладней, чем снаружи. Не то что было в нашем убежище – как в переполненном автобусе.

Короче, я забиваю на Белую, пусть себе спит грязная. Возвращаюсь к воде, скидываю одежду на пол и намыливаюсь мылом. Потом отдельно мою в ведре голову. Ура! Я – новый человек!

Интересно, сколько времени сейчас? Наверно, часов шесть вечера.

Убежище оказывается меньше, чем наше. Аккуратное, выкрашенное в светло-бежевый цвет. Всё здесь идеально новое, покрытое тонким слоем пыли. Открываю дверь на санитарный пост и задерживаюсь на несколько минут в проходе.

…Светло-жёлтые стены. Мама в белом халате, перчатках. «Нола, подай бинты». Я бросаюсь к напольной тумбочке, хватаю бинты, чуть не роняю. Мужчина с грязно-рыжими волосами стонет на операционном столе, нога вся в крови. «Потерпи, потерпи», – бормочет мама. В свете операционного светильника ещё сильнее заметны тёмные круги под глазами. У мелких вспышка ротавируса, ещё и трое раненых с вылазок за два дня. Я тоже устала, но стараюсь не показывать. Хочу побыть с ней подольше. Завтра у них большая вылазка, их не будет несколько дней. Последнее моё воспоминание о маме.

Надо будет найти вход в катакомбы поблизости, чтобы вернуться к своим.

А пока я возвращаюсь обратно, готовлю себе суп с макаронами и тушёнкой, открываю банку сгущёнки и съедаю её целиком. Белая так и спит, бормочет что-то во сне. Я расстилаю постель, снимаю одежду.

Несмотря на усталость, уснуть не получается. Я думаю о маме. Я вновь чувствую себя пятилетней – когда меня положили в больницу с бронхитом, а маму не отпустили со смены, и я засыпала вот так, одна, в тишине, в чужой чистой постели. Наконец начинаю медленно и осторожно проваливаться в сон, но резкий шум выкидывает меня обратно. Я приподнимаюсь и кручу головой в темноте, пытаюсь понять, где я и что здесь делаю. Кто-то бормочет.

Включаю фонарь. Белая. Совсем с ума сошла. Я втыкаю ноги в кроссовки и топаю к её кровати, дёргаю её за плечо:

— Ты тут не одна вообще-то.

Белая в ответ смеётся, не открывая глаз. И я вдруг понимаю, что с ней что-то не так. Быстрым движением касаюсь лба – да она горячущая! Под сорок, не меньше.

— Эй! – Я трясу её за плечо, и она приоткрывает глаза, смотрит на меня, не узнавая, и тут же снова засыпает.

Вот чёрт! Заставляю себя притронуться к её рукам и ступням – ледяные! Это называется «белая лихорадка», и это плохо, очень плохо! Надо сосредоточиться. Я ведь столько раз помогала маме.

Итак. В первую очередь я ставлю греть воду. Теперь надо найти градусник и жаропонижающие в санитарном пункте. Я открываю один за другим ящички, вскрываю новые картонные упаковки. Всё не то. Роняю несколько блистеров на пол и оставляю их там валяться. Ну где же ты? Вот! Парацетамол! Градусника нет, ладно, чёрт с ним. Хватаю таблетки, бегу обратно. Вода как раз нагрелась, и я заливаю её в бутылки из рюкзака Белой. Одну сую ей под ноги, вторую в руки. Нужно нормализовать кровообращение. Потом наливаю кружку тёплой воды.