Узоры прошлого - Наташа Айверс Страница 27

Я подошла ближе, обошла стол и, наклонившись, осторожно обняла её за плечи.

— Прости меня, Аксинья, — выдохнула я ей в платок на макушке. — И… спасибо тебе за всё. Что за детьми смотришь. Что обо мне не забываешь.

Она вздрогнула, будто не сразу поверила услышанному, и замерла. Казалось, я обнимаю не живого человека, а неподвижный деревянный столб. Но спустя мгновение её тёплая, тяжёлая ладонь легла поверх моей руки на плече. Она вздохнула и тихо, сипловато произнесла:

— Ох, Катюша… ох, деточка моя…

Голос её дрогнул, и, повернув голову, она уткнулась в моё плечо, расплакавшись. Я чувствовала, как моя шаль намокает от её горячих слёз.

Я гладила её по плечам и тихо приговаривала: что мы теперь вместе, что я взялась за ум, что пора мне учиться быть настоящей хозяйкой, заботиться о доме и о детях. Что папенька не зря пристыдил меня в последнем письме. Аксинья слушала молча, замирая каждый раз когда я начинала говорить, только изредка кивала и шмыгала носом.

Потом, чуть отстранившись, она протерла глаза краем фартука и вдруг спохватилась:

— Ох, Господи, что ж я сижу… Ты ж голодная, поди. Сейчас, сейчас, щей подогрею, хлеба нарежу.

Она всплеснула руками, смутившись, и поднялась.

— Да не обязательно греть, — остановила я её. — Можно и холодные.

— Где ж это видано, чтоб хозяйка на ночь холодные щи хлебала, — пробурчала она, — Ты мне что, чужая?

Я невольно улыбнулась. Бабку Аксинью хлебом не корми — дай поворчать. Но в этом ворчание было что-то доброе и ласковое. Она заметила мою улыбку, фыркнула и, будто оправдываясь, добавила:

— Да что ж, я всё ж по правде говорю.

Она встала, кочергой взрыхлила угли, чтоб жарок поднялся. Красные язычки разошлись шире, рассыпаясь искрами. Тогда Аксинья взяла ухват, зацепила тяжёлый чугунок за ушки и осторожно подвинула его ближе к огню. После этого достала каравай из кадки, где он лежал под полотняным рушником, и отрезала несколько толстых ломтей.

Минут через пять Аксинья снова взялась за ухват, осторожно вытащила чугунок из печи, длинным железным крючком на ручке поддела крышку и приподняла. В тот же миг изнутри повалил густой пар — капустный, чуть кислый, с мясным духом. Она бросила внутрь щепоть соли «для вкусу». Аромат щей расползся по кухне, и у меня свело живот от голода.

— Вот и ладно, — вздохнула Аксинья, ставя передо мной глиняную миску и ломоть хлеба. — Вот и подкрепись, а то ишь, бледная какая.

Я взяла ложку. Капуста, ножка гриба, кусочек мяса — густо и наваристо. Первую ложку я проглотила поспешно — обожгла нёбо, но было так вкусно, что я невольно улыбнулась.

— Вкусно, Аксинья, — сказала я.

— Счас ещё вкуснее будет, — оживилась Аксинья и юркнула к кадке у двери. Деревянным ковшом отвела рассол и протянула мне хрустящий огурец. — Вот, держи. Прошлогодний, в самый раз.

Я надкусила: он хрустнул звонко, с приятной кислинкой, и щи с хлебом заиграли по-новому. Аксинья вернулась за стол, снова взялась за иглу, но поглядывала на меня украдкой с умилением.

В этот миг дверь в кухню скрипнула. На пороге показался Савелий — босиком, в длинной, до пят рубахе из домотканого полотна. Волосы торчком, щёки горят, глаза блестят — видно, только что вылез из тёплой постели.

— Мама… ой, маменька… — он споткнулся о слово, виновато улыбнувшись. — Пить хочу.