Литания Длинного Солнца - Джин Родман Вулф Страница 279

— Кажется, я готов. Готов рассказать Твоему Преосвященству обо всем, что видел.

Ремора повернулся к Росомахе.

— Манифик. Э-э… колоссаль! Великолепно! Излагай же, патера.

— Разговор наш, как я уже сообщил Твоему Высокопреосвященству, оказался исчезающе кратким. Продлись он дольше, пожалуй, я был бы не так уверен в… Знаком ли тебе, Твое Высокопреосвященство, небольшой сад, примыкающий к нашему мантейону?

Ремора отрицательно качнул головой.

— Так вот, Твое Высокопреосвященство, там, на задах, имеется сад. В сад можно выйти из самого здания мантейона – именно таким образом по прибытии попал туда я. Первым делом заглянув в мантейон, поскольку подумал, что могу застать патеру Шелка за молитвой.

— Будь любезен, патера: ближе к женщине. К этой… м-м… Синели, э?

— Почти в самой его – то есть сада, Твое Высокопреосвященство, – середине есть увитая виноградом беседка со скамьями внутри. Там она и сидела, почти целиком укрытая свисающей книзу виноградной листвой. Полагаю, патера и этот мирянин, Чистик, беседовали с нею внутри. Далее тот и другой вышли ко мне, но она даже не поднялась со скамьи.

— Но в конце концов… э-э… соизволила выйти?

— Да, Твое Высокопреосвященство. Разговор наш продолжался около минуты. Патера, как я уже докладывал, представил мне обоих по имени, затем сказал, что уходит, а его птица… знакома ли она Твоему Преосвященству?

Ремора с досадой кивнул.

— К женщине, патера, к женщине.

— Патера сказал, что им необходимо идти, и тогда она выступила из беседки. Если не ошибаюсь, патера выразился в точности так: «Это патера Росомаха, Синель. Мы о нем говорили». В ответ на что она с улыбкой кивнула.

— А после, патера? Что же… м-м… случилось далее, э?

— А после они ушли, Твое Высокопреосвященство. Отбыли все, втроем. Патера еще сказал: «Орев, иди сюда! Мы отправляемся к озеру, безмозглая птица!» А выходя из калитки – в саду, Твое Высокопреосвященство, имеется калитка на Солнечную, – мирянин сказал: «Надеюсь, вы чего-нибудь да добьетесь, но если нет, не вешайте носа». А вот женщина не проронила ни слова. Ни слова вообще.

— А ее платье, патера?

— Черное, Твое Высокопреосвященство. Помнится, я поначалу принял его за одеяния сибилл, но в действительности оно оказалось обычным платьем – черным, шерстяным, из тех, что носят зимой светские модницы.

— А украшения? Ты говорил, на ее пальце имелся перстень?

— Именно так, Твое Высокопреосвященство. И ожерелье, и серьги – гагатовые. Перстень особенно бросался в глаза, так как сверкнул на солнце, когда она сдвинула в сторону виноградные лозы. Темно-красный самоцвет вроде карбункула – по-моему, довольно крупного – в простенькой оправе желтого золота. Если бы только Твое Высокопреосвященство изволил посвятить меня в…

— То есть объяснил, отчего… м-м… сосредоточил на ней интерес? Возможно, лишь по ошибке.

Вздохнув, Ремора отодвинул кресло от письменного стола, поднялся на ноги, отвернулся от Росомахи, вновь подошел к окну и заложил руки за спину.

— Возможно, лишь по ошибке, – неторопливо повторил он.

Подхлестнутый избытком учтивости, Росомаха тоже вскочил с кресла.

— А может статься… м-м… может статься, и нет. Тебе, патера, не терпится послужить богам… во всяком случае, согласно твоим… м-м… декларациям, э?

— О да, Твое Высокопреосвященство! Крайне не терпится!