Ловушка для защитника миров - Антонина Штир Страница 28

Я, наверное, замурлыкала бы от удовольствия, если бы не сдерживала себя специально. Я вовсе не легкомысленная, просто так получилось. Не виноватая я, он сам пришёл, тьфу ты, поцеловал.

Так мы и сидели в молчании, а потом я услышала тихий шёпот Рейнольда.

«Ты удивительная, Мия. Рядом с тобой я сам не понимаю, что делаю. У меня появляются странные желания и странные мысли. Ахтари никогда не ведут себя так».

Я подняла голову, взглянула в голубоватый лёд его глаз — если верно поняла, там плескалось смятение и печаль.

— А как ведут себя ахтари?

Рейнольд улыбнулся:

— У нас не приветствуется подобное проявление чувств. Ахтари должны быть сдержанными и слегка равнодушными ко всему.

— Но как можно спасать миры, если тебе безразлично чужое горе?

— Мы считаем… считали, что ключ именно в этом. Хладнокровие, спокойствие, уравновешенность. И контроль. Мастер Вирон, мой наставник, не раз говорил мне эти слова.

— А вот на Земле считают иначе, — заявила я. — Уравновешенность — это хорошо, но в жизни должно быть место и чувствам. Чтобы делать добро, нужно, чтобы твоё сердце умело переживать за других. Люди не все на это способны, конечно.

Рейнольд с интересом посмотрел на меня.

— Я изучал Землю несколько лет, правда, лишь наблюдая извне. Я видел, как люди умеют ненавидеть, как они собственными руками разрушают всё вокруг себя, как ради наживы или из-за извращённого наслаждения болью других они истребляют целые народы. Таких было много, очень много. А добрых и сердечных, как раз тех, которые за всех переживали, убивали и сажали в тюрьмы. Так скажи мне, Мия, разве чувства — это не слабость?

Я не знала, что ему ответить, ведь формально он был прав. Но я точно знала одно: без чувств и эмоций невозможно быть настоящим человеком. Только вот он-то не человек.

— Ну а как вы без эмоций создавали семьи, по расчёту, что ли? — поинтересовалась я.

— Можно и так сказать. Только наш расчёт основывался не на обретении богатства или положения в обществе, как у людей, а на умении работать в одной команде. Да и не влюбляются ахтари. Не припомню, чтобы отец хоть раз сказал, что любит мать.

— Не сказал, но, может, поведением показывал, как она ему дорога? — докапывалась я.

— Нет, никогда. Но он хорошо к ней относился, не переживай. Хотя в детстве иногда мне хотелось…

Он осёкся, словно сказал лишнее, и умолк. Похоже, родители и к собственному ребёнку относились равнодушно. Очень жаль, но и среди людей такое не редкость.

Я провела рукой по щеке Рейнольда в попытке утешить его. Хотя, может, моё утешение ему и не требовалось.

— Похоже, у тебя было трудное детство. Но ты уже вырос, Рейни.

Мне послышалось, что он тихо простонал, то ли от воспоминаний, то ли от раздражения. А что я такого сказала?

— Всё хорошо, Рейнольд?

— Всё замечательно, Мия, — сквозь зубы прорычал он. — А будет ещё замечательнее, если ты сейчас покинешь кресло.

Я удивилась, но подчинилась — у него и раньше резко менялось настроение. Отметила про себя, как сильно он напряжён: челюсти стиснуты, ладони сжаты в кулаки.

— Что-то случилось? Я что-то сделала не так?

— Просто ты очень тяжёлая, Мия. Мои колени уже отваливаются.

Колени у него, значит. Ну-ну.

— Ладно, я пошла завтракать. Захочешь — приходи на кухню, я там кекс испекла.