Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2 - Алексей Хренов Страница 29

После обеда интеллигент в очках — тот самый, что ранним утром ревел как пароходная труба в первом рейсе на Читу — задумчиво направился к самолёту. Минут через несколько секунд выяснилось, что благородный позыв к уединению привёл его не куда-нибудь, а прямо в самолётный туалет. Там страдающая душа и был перехвачена бортмехаником Рысиным, человеком прямым, но воспитанным.

— Совсем ахренели, интеллигенция вшивая! — вежливо, но с чувством охарактризовал он происходящее. — Тут труба наружу свистит, прямиком вниз! Щас твои научные труды под фюзеляжем всей толпой нюхать будем!

Ры́син полез в ящик с инструментами и торжественно вручил мнущемуся интеллигенту небольшую сапёрную лопатку.

С тех пор, если кто-то замечал уныло бредущего за ближайшие валуны гражданина с лопатой, можно было с уверенностью сказать — процесс жизнедеятельности у товарища идёт своим плановым ходом, без сбоев и аварийных остановок.

Апрель 1938 года.Трасса Иркутск — Улан-Батор, 100 км от Улан-Батора.

Слив отстоя занял почти час. Когда всё промыли, продули и собрали обратно, Орлов расправил плечи и сказал:

— Ну что, товарищи советские инженеры, пролетариат, колхозного крестьянства не наблюдаю… и прослойка интеллигенции в наличии. Запускаемся! Сначала центральный, потом правый. Левый — по готовности.

Он сел в кабину и махнул рукой.

Бортмеханик достал из ящика длинный металлический инструмент — «кривой» стартер, до боли похожий на тот, каким дед Лёхи когда-то крутил свой «Москвич».

— Есть желающие заняться физической подготовкой? — весело спросил он, подмигнув.

Он вставил ручку сбоку в гнездо у двигателя и начал крутить — сперва размеренно, потом всё быстрее. В воздухе загудело, нарастая, будто внутри капота просыпался рой ос. Звук переходил в визг, тонкий и упругий, точно кто-то натягивал невидимую струну.

В какой-то момент бортмеханик, вытерев лоб рукавом, кивнул Лёхе: мол, твоя очередь. Лёха ухватился за ручку, принялся вращать, чувствуя, как где-то под обшивкой тяжелеет и набирает ярость невидимый маховик. Когда визг достиг вполне себе неприятной тональности, Орлов крикнул из кабины:

— Зажигание!

Бортач отогнал Лёху, наклонился, дёрнул за рычаг сцепления — и стартер взвыл. Мотор дёрнулся, фыркнул, чихнул, плюнул сизым дымом, словно старый курильщик, пёрнул и вдруг ровно заурчал, переходя на уверенные обороты. Винт закрутился, воздух у носа завибрировал.

Минут через пять гул трёх моторов наполнил степь.

Самолёт неохотно тронулся с места, словно сомневаясь, стоит ли вообще покидать тёплую землю, затем, набирая скорость, дико подпрыгивая, заскрипел, застонал, поднял за собой тучу пыли — и всё-таки вырвался в небо.

О сне не было и речи, и Лёха, воспользовавшись моментом, напросился к Орлову за второй штурвал.

Под крыльями медленно проплывал бурый, пересечённый оврагами и редкими зелёными пятнами пейзаж — степи и каменистые холмы, сквозь которые петляла пыльная дорога, ведущая к Улан-Батору.

Порулив минут двадцать и наигравшись с кренами, от которых у пассажиров сзади пару раз захватывало дух, Лёха передал управление обратно:

— Ну, так себе интерес, если честно.

Бортач ухмыльнулся, закурил и завёл разговор об Улан-Баторе — где лучше кормят, что купить и где остановиться. Про баню тоже не забыл упомянуть.