Проклятие рода Прутяну - Лизавета Мягчило Страница 31

«Ладно, возможно, ты была права, мне стоило развеяться. Ложись спать, Тсера, я заскочу в магазин, и затем меня подвезут к дому. Хочешь подождать? Посмотри на себя, древность, ты развалишься. Береги хрустящие коленки и свой артрит».

Мелкий засранец. У нее не было артрита.

Пристроив подарок для Эйш у изножья кровати, Тсера нырнула под ледяное одеяло. Котел все еще норовил показать свой дурной спесивый характер и периодически натужно кряхтел, заставляя гулко бурлить воду в трубах. Если он остановится, за ночь в огромном доме можно будет окоченеть.

Голова Тсеры опустилась на подушку, и… ее втянуло в липкий сон. В другую реальность.

«Николае де Визикана обрек свой город на смерть. За их спинами полыхали селения Бренндорф, Брашов их ждал. Кровь, суматоха… Он чуял страх мирных жителей – густой, сладкий, пощипывающий язык, словно забродивший мед. Так же, как чуял его Влад, – губы мужчины растянулись в счастливой широкой улыбке, тыльной стороной ладони он стер кровавые полосы со лба и щеки. Он любил вкус власти, вкус крови. Названый брат, о… их любовь к битвам делала их воистину близкими, родственными душами. Она сближала куда больше, чем праздные разговоры правителя со Штефаном, куда больше, чем жажда власти или симпатия к одной шлюхе. Влад не видел в нем соперника, он не просто доверял ему спину – открывался навстречу безумию. Общему. Соленому, липкому, с привкусом железа.

Когда они въехали на улицы города, когда рука со щитом дрогнула от удара стрелы о дерево, когда металлический наконечник царапнул прикрываемую скулу, оставляя кровавый росчерк, он заполонил ужасом все вокруг. Он дрался. Сражался так, что пело собственное сердце. Безумно хохотал, напрягая жилы и мышцы, поднимая насаженного на копье безымянного воина, защищавшего чужую сторону. Неверную. Слабую.

А под копытами лошадей разливались кровавые реки, звук боя оглушал, пел собственную мелодию. Совсем близко, плечом к плечу с ним сражался и Влад. Они не любили сталь мечей, куда приятнее и ловчее с лошади орудовать длинными копьями. Вглядываться в расширенные от ужаса и боли глаза, в которых потухает жизнь, пока руки и круп лошади становятся горячими, липкими.

Это не битва – резня. Колосажатель и потрошитель. Они душили надежду на победу в самом зачатке, вырубали на корню. Отравленные свободой. Умалишенные.

Улицы стали скользкими от крови, лошади спотыкались на телах, нервно всхрапывали, били по воздуху тяжелыми копытами. И тогда он спешился, наклонился к одному из тел, примеряясь к короткому легкому мечу – тот удобно лег в руку.

Неожиданно он почувствовал на себе взгляд. Цепкий, внимательный, выворачивающий дыру в виске, словно каленый прут. Почти показалось, что в воздухе разлился запах паленой плоти и кожи. Он обернулся. Чтобы встретиться взглядом с насыщенно-синими глазами. Два ярких ядовитых аконита на бледном лице.

Девушка пряталась в глубине уже разграбленного дома, недальновидно рискуя – выглядывая из полумрака распахнутого дверного проема. Надеялась, что снова туда не войдут? Рассчитывала скрыться, как только сражение перейдет на другие улицы?

Как же красива она была, как хороша в своем исступленно животном ужасе. В громаде ненависти, с которой она взирала на него. Он улыбнулся. Играючи перекинул меч из левой руки в правую и широким шагом направился к дому. Взвились черные пряди, хлестанули ее по лицу, когда она сорвалась с места, исчезая в доме.