Четыре года до Солнца - Алексей Котейко Страница 33

— Никак нет, сержант! Видел!

— Счастье-то какое! А я уж подумал – у вас с глазами плохо. День карцерного пайка. И впредь запомните: говорить будете, когда вас спросят.

Лукас, вконец смутившийся, только продолжал вытягиваться в струнку.

— Ясно?!

— Так точно, сержант!

— Для всех понятливых и молчаливых! – повысил голос литовец. – Ранец по массе в точности соответствует полному боекомплекту штурмовой винтовки Тинкара с одним снаряжённым и десятью запасными магазинами. Ваше личное оружие и пятьсот пятьдесят патронов к нему. В боевых условиях к этому добавится вес прочего снаряжения – гранаты, взрывчатка, персональный паёк, и так далее. Кто-то из счастливчиков потащит ещё и станцию связи, а если вам конкретно повезёт – на взвод выделят пару пулемётов, с отдельным боекомплектом для них. И чтобы вы были к этому готовы, сегодня мы начинаем заниматься с нашими любимыми ранцами. Начнём с простого.

— Убейте меня, – прошептал Юхан. – Я и без ранца как улитка, а с ранцем в первом же болоте нырну с головой!

Вопреки опасениям шведа, нырнуть ему не довелось – просто потому, что все болотистые участки на полосе не превышали в глубину полутора метров. Спустя три с половиной часа и пару потерянных на водных препятствиях ранцев кадеты по свистку снова выстроились перед сержантом. Взвод теперь походил на вылепленные из грязи скульптуры в полный рост, и Гилфрид про себя гадал, куда их направят на отработку нарядов. В таком виде самым подходящим местом был бы скотный двор, но мясо, птицу и рыбу в Академию привозили уже в разделанном виде.

— Отвратительно, – прокомментировал Чесюнас, обычно воздерживавшийся от замечаний по поводу полосы препятствий. – Просто отвратительно. Моя бабушка сделала бы лучше, даже на своём кресле и с завязанными глазами. Симэнь! Эрнандес! Ну-ка быстро нырнули назад, и чтобы не возвращались без ранцев!

Две фигуры бегом покинули шеренгу и с плеском попрыгали в болотную жижу.

— Остальные – в казарму! Душ уже включён. Кто не приведёт себя в порядок до обеда – обедать не будет. Бегом!

* * *

— Ну, что ты на это скажешь? – Арно обращался к Гилфриду, однако продолжал сверлить взглядом Колбрейна. Тот выложил на стол фляжку и галеты, и спокойно наблюдал, как Ренци ест луковый суп.

— Да уж, завидная выдержка.

— Угу. Мне б такую.

— Слушай, но если итальянец его подкармливает – то как? Все же на виду, постоянно.

— Не так уж и постоянно. Отстать где-нибудь на аллее, оказаться в хвосте колонны…

— Я думал, тут повсюду камеры, – заявил ирландец. Леон, забыв даже о Колбрейне, удивлённо заморгал, а потом расхохотался:

— Ну ты даёшь, Рыжий! Камеры? Где? Может, в сортире? Или в каждой капсуле?

— Да везде! – Гилфрид нахмурился. – Кончай ржать. Что такого?

— Это никому не нужно, – покачивая головой и улыбаясь, пояснил француз. – Нет, конечно, есть камеры системы безопасности, ты их и сам наверняка видел – у ворот, на ограждении периметра, четырёх центральных аллеях и главном плацу. Но никто не подсматривает за кадетами в режиме двадцать четыре на семь. Вопрос чести. Если человек от рождения понимает, что есть вещи допустимые, а есть неприемлемые – то ему и камеры не нужны. А если с малых лет плевать хотел на мораль – честь в нём вряд ли воспитаешь. Хотя, надо признать, всегда бывают исключения. В обе стороны.