Танго с демоном: Танго нуэво. Танго верано. Танго эсценарида - Галина Гончарова Страница 331

Заговоры, короли и прочие – это отдельно. Это их дела и их короны, Феоле с того ни жарко, ни холодно. Она такими категориями не размышляет. Ее дело – семья, брат и сестра, родители и Адэхи, чуть подальше – подруги и город, который ей понравился. Человеческое желание остановить кошмарную бойню, задуманную мединцами. Но это подальше.

А семья все же ближе.

А то бойню она остановит, а сестру потеряет.

Это – неправильно!

Но и фальсифицировать дело – на это никто сейчас не пойдет. Ладно-ладно, не верила Феола, что такая дрянь, как Толедо, просто так успокоится. Попадется он ей еще! И узнает, что терьеры делают с крысами!

На себе узнает… крыса паршивая!

* * *

Богадельня была… она просто была богадельней. Не так, чтобы богатой – не с чего ей богатеть. Определенную сумму город выделял на ее содержание, но почему-то денег всегда не хватало. Нет, не из-за воровства начальников. Когда тебя и храм проверяет, и мэрия, сильно не поворуешь. Тут дело в другом.

Сколько стоит содержать одного лежачего больного, знаете? И дай Творец вам не узнать! Дорого это! Очень дорого.

Даже если сиделки практически бесплатные, из монашек и ходячих больных, есть еще кровати, постельное белье, перевязки, отвары… даже тряпки, чтобы полы мыть – и те бесплатно не дадут.

Благотворители?

Так ведь тоже. Помогут на медяк, а шуму на золотой. Так что богадельня святой Мартины не могла похвастаться достатком.

Поэтому Херардо начал с самого простого. А именно – сунул серебряную монету проходящему мимо брату милосердия.

— Дружок, удели нам внимания?

— Что ж не уделить? – брат милосердия остановился и посмотрел на тана. – Чем могу помочь?

— Посмотри на девушку. Ты ее раньше не видел, но сюда ее мать приезжала. Может, знаешь к кому и куда?

Медбрат смерил взглядом Мерседес. Не откровенным или раздевающим, а просто – смотрел, прикидывал, сравнивал… не было у них портрета Вирджинии! Не запаслись! Херардо, хоть и художник, но со слов и он точно не нарисует, так что и возиться не стали. А вот Мерче с матерью были похожи. Не идеально, но все же видно, что это мать и дочь.

— Знаю. К Консепсьон-Монетке она приезжала.

— А нас не проводишь? За монетку, понятно?

— Что ж не проводить, – пожал плечами парень. И зашагал по коридору.

Богадельня.

Запах крови, испражнений, запах не слишком чистого тела и человеческих страданий. Темноватые и не слишком чистые коридоры, тоска в глазах людей, которые попадаются на пути.

Впрочем, все это меркло перед тем, что увидела Мерче.

Палата была чистая, аккуратная и даже с цветами. Такая беленькая, даже занавески белые. В ромашки.

И посреди палаты, в большой кровати лежала женщина. Видимо, та самая Консепсьон-Монетка.

И выглядела она… на контрасте – особенно жутко. Как и все жертвы сифилиса на поздних стадиях. Провалившийся нос, характерные язвы на лице, руках, на видимых частях тела, запах, опять же…

Херардо подумал, что можно написать такую картину. И спрос будет. На сочетание обыденности и ужаса он всегда есть.

— Сеньора Консепсьон?

— Сеньорита, – разговаривать несчастная еще коекак могла. Но плоховато. Видимо, болезнь уже подбиралась и к горлу. – Ты… дочь Джинни?

— Мерседес Веласкес, – кивнула Мерче. – Да, я. Но я про вас не слышала.

— Неудивительно. Мы с твоей матерью прятались, как могли.