1635. Гайд по выживанию - Ник Савельев Страница 40

— Все ещё за работой, Бертран?

— Заканчиваю венецианское предложение, месье ван Дейк. По стеклянным бусинам для торговли в Гвинее.

— А, — он кивнул, подошёл к окну. На канале зажигали первые фонари. — Знаете, я сегодня был на верфи. Смотрел, как закладывают киль нового флейта. Прекрасное зрелище. Чистая геометрия.

Он говорил это с непривычной, почти поэтичной интонацией. Потом обернулся.

— Элиза просила передать, что ужин будет через полчаса. Не задерживайтесь. И бросьте эти бусины. Венецианцы всегда завышают цену на двадцать процентов. Завтра продиктуете Виллему стандартный отказ.

Он ушёл, оставив меня в лёгком недоумении. Это был новый Якоб. Все такой же эффективный, но с человеческой теплотой. Как будто брак стал для него выгодной сделкой, которая неожиданно принесла не только расчётливый комфорт, но и что-то ещё, не поддающееся строгой калькуляции.

И именно в этой новой, более мягкой атмосфере я и существовал. Я был частью этой странной жизни — деловой конторы на первом этаже, нового семейного гнезда на втором и моей одинокой кельи. Я был полезным винтиком, ценным активом, изучающим язык по бухгалтерским книгам. И где-то в глубине, под слоем ежедневной работы, цифр, голландских слов, тихо тлело знание, которое не имело отношения ни к бусинам для Гвинеи, ни к испанской шерсти. Знание о том, что где-то здесь, в этом городе, уже зреет безумие, которое пахнет тонким, пьянящим ароматом цветов. Но сейчас было не до того. Сейчас надо было дописать венецианское письмо, потушить свечу и подняться на ужин, в тёплый гостеприимный дом.

Идиллия существовала за тяжёлой дубовой дверью дома и внутри светлых, упорядоченных стен конторы. Но стоило мне переступить порог, чтобы отправиться с письмом на биржу или купить у торговца новую пачку бумаги, как я попадал в другую реальность. Реальность квартала.

Амстердам был городом не только каналов и бирж, но и жёстких, невидимых постороннему глазу границ. Квартал, «buurt», был главной ячейкой. Это были не просто соседи. Это была община, почти клан, со своими лидерами, правилами и инстинктивной, животной подозрительностью ко всему чужому. Я был для них чужаком вдвойне. Не просто французом — их было много в порту. Я был чужаком без статуса, приживальщиком в доме уважаемого, но не «своего» купца ван Дейка. Якоб был родом из Делфта. И моё поведение, сама моя манера держаться, видимо, резала им глаза.

Я не знал этого. Я просто ходил, погруженный в свои мысли, выпрямив спину от долгого сидения за столом, с рассеянным взглядом, в котором они читали не отсутствие интереса, а высокомерие. Я не опускал глаза при встрече с группой местных парней, что воспринималось как вызов. Я не знал правил их немого диалога, языка взглядов и едва заметных кивков, которые означали «я тебя вижу, все в порядке». Моё молчаливое, отстранённое прохождение мимо было для них актом агрессии.

Сначала это были взгляды. Тяжёлые, оценивающие, следящие за мной из-за приоткрытых ставен или с угла улицы. Потом — мелкие пакости. Однажды кто-то бросил в меня дохлую крысу. Я увернулся и выбросил её в канал, чувствуя, как закипает злость, но промолчал. Жаловаться Якобу на такие пустяки? Это было бы признаком слабости, которую я не мог себе позволить.

Насмешки начались открыто, когда я впервые попытался купить что-то не в лавке, а с лодки торговца у моста. Я спросил о цене на яблоки, коверкая произношение.