Узоры прошлого - Наташа Айверс Страница 42

— Вот, матушка, повойник, — сказала она строго. — Замужней в храм без него никак.

Я растерянно вертела в руках незнакомый предмет — вроде простого чепца, только с жёсткой каймой. С помощью Аксиньи надела его, аккуратно заправив все волосы под ткань. Глянув в зеркальце, я невольно усмехнулась: ну прямо бабушка в чепчике поверх бигуди, чтоб те не разлетелись.

Затем из сундука показались и кокошники: один — высокий, обтянутый парчой с золотым шитьём, другой — скромнее, без жемчуга, лишь с простым узором по краю. Я выбрала тот, что попроще.

— Этот сегодня будет впору, — одобрила Аксинья, бережно помогая мне его надеть и закрепляя лентами. Следом она вынула два ярких платка с длинной шёлковой бахромой и крупными красными цветами. Один набросила мне на плечи, другой — повязала поверх кокошника, затянув узлом под подбородком.

— Так-то лучше, — проговорила она.

Я взглянула в зеркальце и едва не ахнула. Из отражения на меня смотрела настоящая московская купчиха, блестящая и праздничная как новогодняя ёлка: в парчовом сарафане, с жемчугом на груди, в кокошнике и платках. От ярких красок рябило в глазах — современному глазу такое сочетание цветов и тканей казалось нелепым. Но видимо в этом и заключалась купеческая красота: чем ярче и богаче, тем почётнее.

В кухне Иван сидел у окна и усердно тёр сапоги: сперва натёр их салом, а потом полировал кусочком плотного сукна — «суконкой» — до блеска. Чистил он тщательно не только свои, но и младшим, не доверяя им такую важную работу. Уже полгода как Иван вертелся среди торгового люда на пивоварне вместо отца и, видно, уже понял: по одёжке встречают, да сперва на сапоги глядят.

Младшие, ещё сонные, по очереди умывались в сенях. Слышался плеск воды, стук вёдер, шмыганье носов от утреннего холода.

Я помогала Марье прихорошиться. Смочив ладонь, пригладила её упрямые прядки и вплела в косу яркую ленточку — красную, как рябина. Девочка сияла так, словно для неё сам поход в церковь был праздником.

Аксинья, собирая мальчишек, строго наставляла:

— В воскресенье в церковь — только в чистом, чтоб сраму не было. Увидят соседи грязь да пятна — всю семью осудят.

И, ворча, поправляла ворот Ивану, застёгивала на Савелии пояс, а Тимофею приглаживала вихор.

Глядя на них всех, таких нарядных, я вдруг почувствовала, как в груди поднимается гордость за свою семью.

На улице уже чувствовалось дыхание поздней осени. Воздух был чистый, с лёгким морозцем — он щипал щёки и пальцы, напоминая: зима близко.

Мы выстроились на крыльце: мальчишки толкались плечами, притоптывали от нетерпения и спорили, кто первым займёт место в бричке. Марья стояла рядом со мной — чинная и серьёзная. Я поправила ей платочек на плечах, и она тихо улыбнулась.

Скрипнули тяжёлые ворота, распахнутые Иваном. Дети повернулись разом, и перед крыльцом остановилась бричка — низкая, четырёхколёсная, с запряжённой клячей с обвисшей гривой и облезлой сбруей. На козлах, развалившись, восседал мужик.

Дети радостно загалдели: «Папенька приехал!» — а Савелий едва не свалился с крыльца от нетерпения. Только у меня внутри всё похолодело. Мужа не было дома несколько дней. Я почти успела привыкнуть к этому и даже понадеяться, что и в этот раз обойдётся без его присутствия. Но он появился, как ни в чём не бывало.