1635. Гайд по выживанию - Ник Савельев Страница 43

Тишину нарушил тяжёлый шаг. Из толпы вышел пожилой, коренастый мужчина с лицом, изборождённым оспинами и морщинами. Клаас Фредриксен, староста квартала. Его уважали даже отпетые сорвиголовы. Он посмотрел на Яна, на его кровоточащее лицо, потом на меня, на мой все ещё сжатый резак.

— Довольно.

Он подошёл ко мне, его взгляд был непроницаемым. Потом он кивнул.

— Ты заработал своё место. Идём.

Он повернулся и пошёл, не оглядываясь. Я, все ещё на взводе, с трясущимися от адреналина руками, последовал за ним, оставив Яна его приятелям. Толпа молча расступилась. Взгляды, которые я ловил, были уже другими. Не враждебными. Ошеломлёнными.

Он привёл меня в пропахшую пивом и дымом таверну на углу — «У Трёх Селёдок». Не сказав ни слова, он поставил передо мной глиняный кувшин с пенным пивом и взял один себе.

— За нового соседа.

Мы выпили. Пиво было горьким и тёплым. Только тогда дрожь начала понемногу отпускать.

— Он… Ян будет мстить? — спросил я, наконец, с трудом выговаривая слова.

Фредриксен хрипло рассмеялся, вытирая пену с усов.

— Мстить? Нет. Это не Франция. Он помечен. Ты его пометил. По правилам. — Он ткнул пальцем в свой собственный щербатый от старого шрама висок. — Такие полосы — честь. Через месяц он будет ходить и гордиться. Напоминание. А теперь пей.

В этот момент к нашему столу подошла хозяйка, Анке, женщина лет сорока, с мощными руками и ясным, насмешливым взглядом.

— Вот так вот, тихий французик оказался не так прост! — заявила она, и её голос прокатился по залу. Люди за соседними столами обернулись. — За мой счёт!

Она поставила передо мной ещё один кувшин и внушительную тарелку с копчёным угрём. Это был жест. Я был больше не невидимкой. Я стал человеком, отстоявшим своё право на место в коммуне по их же, жестоким, но понятным законам.

Возвращаясь поздно вечером домой, с лёгким хмелем в голове и угрём в желудке, я чувствовал себя иначе. Стороживший мост ночной стражник, обычно бросавший на меня невидящий взгляд, сегодня коротко кивнул. Староста публично выпил со мной. Это было уважение к силе, к умению постоять за себя. В их мире я стал полезным человеком, который может не только перевести письмо, но и защитить соседей, если придёт беда.

Только сейчас я заметил неглубокий, уже запёкшийся порез на щеке, и ещё несколько на правой руке. Я их почти не чувствовал. Я чувствовал что-то другое. Странное, горькое удовлетворение. Я прошёл обряд посвящения. Кровавый, уродливый, но действенный. Я больше не был призраком из будущего в чужом мире. Отныне у меня здесь было лицо. И оно было помечено.

Лампа в коридоре горела тускло, когда я вернулся. Дом спал. Я попытался бесшумно подняться по трапу, но скрип ступеней выдал меня. Из полуоткрытой двери гостиной вышел Якоб в домашнем халате, с подсвечником в руке. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на свежей царапине на щеке, на порванном и пропитанном кровью рукаве камзола.

Он ничего не спросил. Только чуть приподнял бровь.

— Элиза ещё не спит, — сказал он тихо. — Она в столовой. У неё есть уксус и бинты. Лучше дать ей посмотреть.

В столовой при свете пары свечей Элиза зашивала скатерть. Увидев меня, она не вскрикнула, не уронила работу. Она отложила её в сторону и жестом указала на стул.

— Садитесь, Бертран.