Год Горгиппии - Софа Вернер Страница 43

«Плохая идея, – не говорю этого вслух, чтобы не портить ей настроение, – какие нам аварские лошади, если мы в песок не научились прыгать?» Эта потребность в объединении Союза… якобы честность и равенство. И при этом – я почти остался за гранью ранее привычной жизни, и вернуться не поможет ни одно соревнование. Разве это честно?

Я печально гляжу на горизонт – знакомое мне буйное море вдалеке, чистое небо, тонущий в жаре привычный мир – не хочу, чтобы он менялся; не хочу, чтобы Бог спускался за своей дочерью, и не хочу, чтобы он выбирал её наследницей на моих глазах. Хочу колотого льда, потому что запыхался от ходьбы – зато потренировался. Постоянные упражнения моему телу не так важны, как раньше, но я всё равно в силу привычки каждый восход и исход нагружаю себя физически, чтобы не терять форму. Невозможно плакать от жалости к себе и напрягать мышцы живота одновременно.

Наконец замечаю Ксанфу в противоположном конце прохода и машу ей рукой. Я даже успел соскучиться по её безынициативному выражению лица и неуместно золотистым, словно отлитым в форме из драгоценного металла волосам.

— Ах, Найя, приятно было поболтать! Но груз ответственности давит, моя драгоценная пропажа объявилась. Пойду я, пока она не передумала отдавать свою жизнь во славу политических игр.

— Да что ты такое несёшь… – стонет она за моей спиной, пока я ловко, позабыв о боли в культе, иду к ученице.

Ученица! Так вышло, что моя – и ничья больше. Конечно, я переплавлю её тело в форму могучей опасной силы. И, коль её и втянули в подковерные игры, пусть обожгутся о раскалённую кожу.

КСАНФА

Институт лженауки и искусств, жилые ячейки

Я глажу пальцами золотые нити – душу греет весточка из дома. Няня вышила мне платок: на нём ветви чемпионства держат клювами две редкие птицы, нежные их крылышки застыли в неживом полёте. Ощущаю свежесть даже через плоскую картинку: мои полынные масла смягчали ход тонкой иглы, а нитки вымачивались в разбавленном водой воске свечей, освещавших мои покои. Я утыкаюсь в эту ткань лицом и даю слабину. Словно хоть когда-нибудь я была сильной.

Плачу горше, припоминая, что эти птички, которых изобразила няня, – любимицы из золотых клеток, щебетавшие мне колыбельные в детстве. Все живые существа однажды вымрут от беспощадности погоды. Вопрошаю только – достаточно ли Олимпийские игры жертвенны? Но раз Боги дают нам драгоценные отсрочки от новых катастроф – значит, этого хватает?

Легенду, которую няни рассказывали мне, теперь в поучение пересказывают маленьким девочкам почти в каждом бедном и богатом доме Союза. История и не про меня как будто, чужая: и ни одна живая душа не может подтвердить, что она правдива. Может, моя мама, погибшая в солнечной послеродовой горячке, – лишь неприятная случайность, а моя невосприимчивость к прямым лучам светила – одна из неизведанных болезней предков, как та, при которой в нашем мире дети умирают в первый же день от сильных ожогов, даже ни разу не увидев солнца на небосклоне. А у меня всё наоборот, только и всего.

Всё гибнет вокруг меня. Даже кусочек сада соседки в каменном стакане на стойке – погиб. Никто не обвиняет меня вслух, но я слышу немое: от тебя исходит жар, как от отца твоего, и мы все тут иссохнем, никакая вода не спасёт…