Дело о морском дьяволе - Василий Щепетнев Страница 45

И ведь ихтиандры — лишь одно из направление в лаборатории доктора Сальватора. А еще он, говорят, омолаживает организмы. Дорого. Очень дорого. Цена измеряется не в золоте, а в чём-то другом, не имеющем рыночного курса.

Доктор очень нужен Советам. Зачем? Создать легион боевых ихтиандров для диверсий в чужих портах? Или важнее продлить жизнь? Кому? Одному конкретному человеку, чье имя не произносят вслух? Или просто, «штоб було» — на всякий случай, как резервный козырь в рукаве? Там, в сердце революции, и без того драчка за трон беспрерывная, тихая, свирепая, как возня крыс на зерновых складах Хутченко в далеком двадцатом году. Или двадцать первом? Глас? Может быть. Может, Глас скоро захватит всех сподвижников Революции, и начнется новая, еще более мрачная борьба — за право стать Крысиным Королем в новом, фантасмагорическом царстве? Уже началась? Грядёт термидор, а там и до Бонапарта недалеко, до великой империи. Умер Ленин, умер и Феликс. Троцкого оттеснили на периферию, Крупская тоже где-то на краю, в тени. Теперь она стала специалистом по детям. По их трудовому, коллективному воспитанию. «Ах, детки, детки, детки, сколотим табуретки…» — едкая строчка из чьего-то стишка вертелась в голове. Дети. Подопытный материал Сальватора — тоже дети. Случайность? Или жуткая логика? Получается, она, Надежда Константиновна, рассматривает его, Арехина, как наемного убийцу? Вернее, как идейного убийцу, ведь никто платить ему не собирается. Только шепнуть на ушко о долге, о высших целях. Положим, убьёт он этого изверга, помесь гения и вивисектора. Аргентинская полиция его схватит, кого ж ей еще хватать на вилле, где случится убийство? И — птичка, будь здорова? Одна пешка, принесенная в жертву на бесконечно большой доске.

Печально всё это. Он чувствовал тяжесть этой печали где-то в области солнечного сплетения, холодный, плотный ком.

Но не время печалиться. Тиканье часов напоминало об этом безжалостно, отбивая секунды, которые уже никогда не вернутся. Шахматы — это тоже модель мира, жесткая и безэмоциональная. Здесь тоже есть жертвы, долгосрочные планы и мгновенные удары. Мир за окном, мир в голове и мир на доске — все они оказались поразительно похожи в своей беспощадной логике.

Арехин сделал ход. Не самый красивый, но твёрдый и безошибочный. Ход, который он видел изначально, ещё до того, как погрузился в пучину размышлений о докторах-чудотворцах и крысиных королях.

Капабланка, опять без малейших видимых размышлений, лишь бросив короткий взгляд на доску, остановил часы. Тиканье прекратилось. Наступила тишина, в которой явственно слышалось собственное дыхание Арехина. Кубинец встал, и его лицо озарила легкая, почти незаметная улыбка — не обиды, а скорее уважения к неизбежному. С легким, изящным поклоном он протянул руку через стол.

— Поздравляю, сеньор Арехин! Сегодня победа за вами!

Голос его был спокоен и ясен, как летнее небо под Воронежем. Арехин машинально встал, вернул поклон. Их руки встретились — сухая, прохладная ладонь Капабланки и чуть влажная от напряжения его собственная. Они обменялись рукопожатием, и сеньор Керенсио, главный арбитр, объявил результат чистым, неэмоциональным голосом, констатируя факт.

Зал зааплодировал. Но аплодисменты эти были адресованы не столько победе Арехина, сколько благородному и достойному поведению Капы. Ну, проиграл партию. Бывает. Конь о четырёх ногах, и то спотыкается. Но всё впереди! В этом был их утешительный, общий вздох облегчения: их идол не сломлен, он просто позволил себе небольшую передышку.