Быль или небыль - Рита Хоффман Страница 5

А вот Мирослав другим был. Тихий, неприметный, будто и не из тех же корней вырос. Но воля у него была несгибаемой: если сказал что, то не отступит, никогда слов на ветер не бросал.

В тот вечер сцепились они с батей не на шутку. Владимир и не помнил уже, в чем дело было, знал только, что никогда Мирославу не нравилась любовь батюшки к огненной воде. Выпив, тот мог и матушку поколотить, и собак дворовых, за которыми брат приглядывал. Владимир терпел, даже если самому перепадало, а Мирослав всегда за мать заступался, с самого детства. Вот и в тот раз в драку полез.

Память милостиво затянула воспоминания о той ночи непроглядным туманом. Вот они сцепились, вот Мирослав впервые всерьез ударил батю… А в следующее мгновение Владимир уже стоял на коленях у неподвижного тела, растерянно глядя на темную лужу, расползавшуюся под головой младшего брата.

И что он сделал? Вышвырнул батюшку из дома? Дотащил до порога старосты? Настоял, чтобы его судили на вечевом собрании?

Нет.

Он трусливо смолчал, помог батюшке завернуть тело Мирослава в мешковину и положить в телегу, вывезти в поле и закопать. А после до самой осени делал вид, что брат уехал в столицу, ни словом не обмолвился о гнусном убийстве.

Потом матушка начала болеть. За ней и батя слег. Владимир слышал, как ночами нечто бродило вокруг дома, как оно стонало и царапало ставни. Днем находил следы босых ног на влажной земле. Сперва не понимал, что за тварь повадилась их навещать, а в одну из ночей вдруг понял: во дворе стояла мертвая тишина. Собаки не брехали.

По сей день Владимир с ужасом вспоминал ту ночь. Сколько нечисти повидать успел, а все равно волосы на затылке шевелились. Тогда он понял: собаки молчали, потому что знали того, кто приходил. Потому что он кормил их и спускал с цепи, давая порезвиться.

На следующее же утро Владимир собрался и уехал в соседнее село. Сбежал. Потом вернулся, похоронил стариков, распродал хозяйство и поехал в поле.

Долго костер горел. Дым поднимался смрадный, густой. Брату в лицо посмотреть он так и не решился, но все же заметил руку, не накрытую мешковиной, – та совсем не изменилась, только посерела да когти звериные отросли.

— Долго здесь сидеть будешь?

Владимир крякнул, выпрямился и тряхнул головой. Рыж смотрел с пониманием, скрытым за суровостью бывалого охотника. Все они знали о судьбах друг друга: охотясь вместе, волей-неволей проговоришься, а уж если выпьешь чего…

— Хреновая она мать была, – сказал Владимир.

— То есть котла в горнице тебе мало было, чтобы это понять? – Рыж мрачно усмехнулся. – Ничего не нашли. Так, грамоты какие-то, мусор. Не понимаю, как дети здесь жили?

— Плохо жили. Пойдем.

И они ушли, заперли вдовью избу, устроились на ночь в амбаре.

Владимир и так ложился, и эдак, но сон не шел, и даже Дрёма к нему не заглянула. Рыж раскатисто храпел, Лён посапывал рядом, растянувшись на сухом сене, но сердце не на месте было, болело, хоть Владимир и не понимал о чем. Или о ком.

Он перевернулся на другой бок и зажмурился. Как же он ненавидел вспоминать того, кем был прежде! Ему хотелось, чтобы тот сынок богатых стариков сгорел в пламени вместе с невинно убиенным братом. Но он выжил. Выжил и стал охотиться на нечисть. И должен продолжать.

Мальчишка глядел на них, но молчал. Вопросы Рыжа от него как горох от стены отскакивали. И так охотник к нему подходил, и эдак, но ответом ему была тишина.