Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1 - Алексей Хренов Страница 51

— Предположительно, ты влюблён?

Лёха сел, обнял колени и задумчиво сказал:

— Предположительно… А ты?

Они посмотрели друг на друга. Её взгляд заскользил по его лицу и увидел, как мысли рябят его лоб, будто ветер воду, и Надя расхохоталась.

— Потом скажу, — отшутилась она.

Но так и не сказала.

Январь 1938 года. Аэродром Чкаловское, пригород Москвы.

Казалось бы, судьба сама вручала ей уникальный шанс. Симпатичный, весёлый, уже известный, с героической профессией и редким сочетанием ловкости с трезвым взглядом на жизнь. И главное — похоже, он действительно её любит. Просто идеальная партия, от которой, наверное, миллионы советских женщин выпрыгнули бы из трусов в ту же секунду, лишь бы ухватить такое счастье.

Она ехала к нему во Владивосток, и сердце разрывалось от волнений. И чем ближе становилась цель, тем сильнее терзала её мысль, и зачем она тогда отказала?

В душе зрело решение — сказать, что останется с ним навсегда, хоть в этом его Владивостоке, хоть у чёрта лысого!

Она готовилась к этой фразе, репетировала её в голове, представляла, как он посмотрит, как обнимет. Но встреча через стекло вагона выбила её из колеи. Это было в Новосибирске… или Иркутске? Сквозь морозное стекло вдруг всплыло его лицо — Хренов, в тельняшке и растянутых штанах, с недельной щетиной и следами явных возлияний.

Он что-то кричал, что-то показывал, и через секунду растворился, снова исчез, словно мираж.

Она за один день управилась со всеми своими командировочными делами и к шоку встречающих неожиданно для всех прыгнула обратно в поезд на Москву.

Он даже позвал ее в ЗАГС… Почему же она сказала ему «нет»? Она и сама не могла бы ответить на этот вопрос.

А эти полтора дня⁈

Может быть, она начала привыкать. Эти редкие встречи, когда мир рушится и сливается в одно дыхание, а потом — долгие дни, недели, месяцы ожидания. Нельзя всё время жить на таком надрыве. Как жить с таким человеком, если он всегда где-то там, по ту сторону окна?

Ветер сдувал рыжие пряди с лица, гул винтов бил в грудь, а мороз щипал щёки так, что слёзы тут же превращались в ледяные крупинки. Надя стояла прямо перед строем самолётов, будто вызов бросала самому небу. Лёха, уже в комбинезоне и с застёгнутым на горле шлемофоном, улыбнулся и шагнул к ней, пытаясь обнять.

Она подняла голову, и голос её прозвучал сквозь рев моторов так ясно, будто сами машины замерли, слушая.

— Лёшенька… я тебя очень люблю, — кричала она, сжав кулаки так, что побелели костяшки. — Но твои командировки, твои вечные войны и это твоё отсутствие… мои вечные нервы. Я больше так не могу. Ты очень хороший, даже замечательный. Но я не смогу жить в ожидании и страхе каждый раз, когда ты улетаешь.

Она подтянулась, чмокнула его в щеку и вдруг резко выдохнула, словно перерезала внутри себя последнюю нить.

— Прощай, Лёшенька.

И, не дожидаясь ответа, развернулась и побежала прочь, оставив его стоять между войной и любовью, с лицом, на котором не помещались ни слова, ни чувства.

* * *

— Какая я всё-таки дура! Я же его люблю! — выло маленькое рыжее существо, размазывая сопли и слёзы по лицу, хватая морозный воздух рваными глотками и не понимая, зачем она сказала всё это. Сердце ломилось наружу, ноги дрожали, а в голове звенела одна-единственная мысль — остановись, вернись, прижмись к нему и скажи правду!