Второй шанс для принцессы - Анна Морская Страница 6

Наверное, отец и правда верил в собственные слова, что тогда, что сейчас. И как наследная принцесса, которую с пеленок учили, что интересы народа должны всегда стоять над интересами личными, я могу понять выбор, который он сделал в конце концов.

Если бы его действия и правда принесли мир империи, я смогла бы это принять. В конце концов, я — урожденная принцесса Зендарии, наследница престола, и таков мой долг.

Но если совсем честно, то размышлять о высоких идеалах легко, а по-настоящему быть вроде как любимым ребенком, которого принесли в жертву истории — не очень.

И несмотря на все понимание, пока я все же не могу справиться с этим мерзким чувством, с осознанием, что самые близкие люди вот так просто взяли и отправили меня на смерть. Не предупредив. Не подготовив. Убедив в обратном.

В конце концов, меня казнили потому, что отец нарушил заключенный договор и фактически объявил Конклаву войну. Подло. Грязно. Исподтишка. А цену уплатил непомерную — ладно бы только моя жизнь, но ведь вся империя захлебнулась в крови.

Вероятно, единственный выход для меня — предотвратить эти события на корню. К счастью, я знаю, что именно стало точкой отсчета для всех нас.

Внезапно многоголосый гомон сменился оглушающей тишиной. В ней особенно остро прозвучал голос церемониймейстера.

Старик должен был представить каждого, но ограничился тем, что просто объявил прибытие представителей Конклава.

Я совсем забыла об этом и помрачнела. Так и рождается взаимная ненависть и вражда — из неуважения сторон друг к другу.

Зендарийская знать расступилась, образуя коридор, по которому к трону проследовала мрачная делегация. Одетые в военную форму, они тяжелой поступью двигались вперед, и веяло от них холодом и кровью.

И тогда я увидела его. Мужчину, которого целый год просто до смерти боялась, холодного, равнодушного и, как мне казалось, безупречно жестокого.

Есть особый сорт жестокости, когда человек не испытывает ни капли удовольствия от чужих страданий, но всегда поступает так, как будет оптимально. Без оглядки на мораль, сострадание и прочие вещи, которые делают нас людьми.

Таким он мне и казался. До самого вечера перед казнью, когда я узнала, что он просил ее отменить.

— Дияр Кассиан, — прошептала я так тихо, что даже стоявший рядом отец не услышал.

И тут же вздрогнула.

Такого не могло быть, но дияр словно услышал свое имя, хотя нас разделяло не меньше пары десятков метров.

В ту же секунду, как оно прозвучало, мужчина поймал мой взгляд. Его глаза, похожие на два осколка весеннего льда, впились в меня так цепко, что по спине пробежал холодок. В этом взгляде не было ни угрозы, ни вызова — только бесконечная, почти пугающая проницательность.

И я, чувствуя, как испарина покрыла шею, приказала себе еще раз вспомнить, кто оказался тем единственным человеком, который хотя бы попытался не дать мне умереть. На чью склонность во всем поступать разумно я возлагаю все свои надежды теперь.

Вернув самообладание, я нашла в себе силы едва заметно кивнуть в знак приветствия.

Не могу быть уверена, слишком уж далеко, но, кажется, на мгновение на лице дияра промелькнуло недоумение. А может, это был только блик от тысяч зажженных в зале шаросветов.

Как бы я ни храбрилась, как бы много ни знала, но переживать этот день заново все равно оказалось тяжело.